Я вздрогнула. То есть этот Лирдом понимал, что идёт в место, где эти самые некромаги дохнут через одного, и отказался от защиты из-за какого-то там шрама? Он что, идиот? И я бы поняла ещё, если бы на его месте оказалась девушка — местные дамочки слишком пекутся о своей внешности, — но чтобы парень?! Этот мир точно сошёл с ума!
— И что теперь ждёт вашего сына?
Магистр Фэрганем вздохнул.
— Ничего хорошего, дочка, его не ждёт. Сейчас приказом ректора его перевели с третьего на первый курс. Не знаю, чем всё это закончится, но сейчас Ал пятнадцатый студент группы. Я думаю, ты понимаешь, что это значит.
Я понимала. Нечётное число. Они просто не смогут поделиться на пары, Ал лишний. А значит, его исключат и, скорее всего, заблокируют дар, что для мага смерти подобно. Так себе история. Ещё и я на голову со своей помолвкой свалилась. Да, нехорошо вышло.
— Но это наши проблемы, тебя они ни коим образом не касаются, — продолжил магистр Фэрганем. — Тебя сейчас другое должно волновать. Ты ведь уже поняла, что браслет не активировался бы, не будь у тебя внутренний резерв, то есть дар?
Черт.
Нет, такая мысль в мою крайне светлую головушку не приходила.
Вистасалем. Интерлюдия выжившего
В одной земной книжке, которую папа принёс из академической библиотеки, я прочитал фразу «Мой дом — моя крепость». Папа объяснил, что дом — место, где тебе безопаснее всего, место, где ты чувствуешь себя свободным.
Мой дом тоже моя крепость. И моя тюрьма.
Мне семнадцать лет, и только благодаря ей и моему папе меня до сих пор не казнили, потому что таких как я, согласно закону самой Сиареллы, положено убивать. В конце концов, я питался кровью разумных и только разумных существ.
Даже моего папу — приемного папу — я укусил при первой нашей встрече. Его тогда сильно ранили, и он забился в пещеру. На те несколько минут, что необходимы для регенерации, ему требовалось безопасное место. А там, на шкуре давно убитого шаклиска, в шёлковой пелёнке лежал я. Он протянул ко мне окровавленную ладонь, в которую я тут же впился. Видимо, именно запах крови и заставил меня очнуться.
Так и не завершив регенерацию, папа открыл портал сюда — в наш дом в Грелесе — и вместе со мной переместился. Тут он вызвал лучших целителей, которых я, кстати сказать, знатно покусал.
Уже потом ректор академии, в которой работал папа и куда относился Грелес, приказал меня убить. В конце концов, как глава отдельного государства, он имел на это право. И вот тут папа впервые в жизни напомнил, что практически в одиночку остановил парочку Прорывов, которые могли и до академии докатиться. Спорили они долго, но в итоге я получил право на жизнь, а папа — опекунство надо мной.
И пусть мне приходилось жить в своеобразной тюрьме, я не жалел: многие годы общения только с папой, мамой и братом, гораздо лучше, чем их отсутствие.
Да и вообще, ничего, кроме общения — в нашем доме нет даже прислуги — и свободы перемещений, я не лишен.
Правда, иногда очень одиноко. Но опять же: лучше жить одиноко, чем не жить вообще. В конце концов, у моей крепости имелось одно очень очаровательное место — подвал.
Сегодня, как обычно, я спускался туда, насвистывая весёлую мелодию, которую папа сочинил для мамы, когда до меня донёсся очень странный звук. Вот как будто что-то ударялось о пол или стены снова и снова.
Интересно. Папу вызвали в академию, там его адепты опять кого-то подняли. Мама в принципе туда не заходила, да и я бы знал — её мысли слишком громкие. Ал в гостях у тёти Амалы и дяди Генриха. А больше в доме никого и нет.
Я тихонько, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь и заглянул в подвал. У дальней стены маленькая, щуплая девчонка неловко тягала здоровенный папин меч. Ей, наверное, не больше пятнадцати.
Та-а-ак… И что это юное чудо тут делает?
Чего? Почему я не слышу ни одной мысли?
Так, ладно. Можно же и спросить. Ага, и надеяться, что ответит честно.
Положив ладонь на собственный, притороченный к поясу меч, я на цыпочках подкрался к девчонке и дунул ей в ухо.
Она взвизгнула, дёрнулась, взмахнув длинными белокурыми косичками, и обернулась. На меня уставились два огромных голубых глаза в обрамлении пушистых ресниц. Девчонка часто заморгала, как будто вот-вот заплачет. Кудрявые завитки у висков делали картину ещё более трогательной.
— Здрасьте, — тихо-тихо чуть дрожащим голоском сказала она. — А вы кто?
— Вистасалем, — представился я.
Девчонка комично сморщила лоб, видимо пытаясь запомнить сложное имя и поджала совершенно кукольные губки.
— Можешь называть меня просто Вист, — смилостивился я.
— А можно Стасом? Так привычнее.
Я покатал на языке незнакомое обращение. Непривычно, но сойдёт.
— Можно. А тебя-то как зовут, чудо?
— Мэрайя.
Ничего себе! Человек, а имя как у фейри или на худой конец эльфийки.
— Красиво. Так что ты здесь делаешь? — всё-таки поинтересовался я.
Мэрайя поправила тренировочное платье, так не шедшее к её хрупкому образу, переложила тяжёлый меч в левую руку и ответила:
— Тренируюсь. Магистр Фэрганем сам хотел со мной позаниматься, даже показал пару приёмов, но потом его куда-то позвали. Он сказал ждать его здесь и отрабатывать приёмы. А у меня не получается.
Она посмотрела на меня грустными глазами котёнка. Вот уж кому прямая дорога в Тайную стражу, которой руководил папа. Такую идеально подсадить в камеру к преступнику: пара взмахов длинных ресниц, дрожащие губки и всё — ты уже готов покаяться в своих самых страшных грехах.
Со мной, правда, такой фокус не пройдёт: когда твой папа начальник Тайной стражи, а ты — крайне изобретательный ребёнок, умение не раскалываться приобретается в первые годы жизни.
Мэрайя поковыряла рассыпанный по полу песок носком ботинка и переложила меч в другую руку. Да, он явно тяжеловат для неё.
— А вы маг? — робко спросила она.
— Ага. Стихийник. А ты?
— Я ещё маленькая. Моя сила ещё не проснулась, — как будто даже заученно ответила Мэрайя.
Я решил, что не стоит спрашивать. Когда вызываешь человека на откровенность, готовься и сам доставать скелеты из шкафов. А мои мне дороги и нежно любимы.
— Какой приём у тебя не получается? — спросил я, протягивая ей свой меч, лёгкий и удобный.
Она помялась, взяла и неловко показала сложное движение. С первой же секунды я понял, что оно совершенно ей не подходило — слишком хрупкий цветочек для по-мужски грубого взмаха.
Я забрал папин меч и показал простой в своём изяществе аналог: результат тот же, но усилий меньше. Она улыбнулась, легко повторила и показала ещё один сложный приём. А я тут же адаптировал его под её небольшие руки.
Так и началась наша дружба. Я учил её управляться с мечом, а она рассказывала мне интереснейшие истории. Единственное, что мне так и не удалось побороть в ней, — стеснение и неуверенность в себе. Она так и продолжала жаться к стене и всё чаще смотрела в пол, а не на меня.
Это длилось почти год, пока в один не прекрасный день она вдруг не пришла. Как не пришла и на следующий, и через декаду, и через месяц.
А я так и не смог спросить папу, кто она и откуда, потому что общаясь с ней, нарушил его самый главный запрет.