– Ну, Уля, ну он в тебя влюбился, наверное, – подсказала Соня.
– Ой, а почему? В меня никогда в жизни никто не влюблялся.
– Ну, Уля, ну ты же красивая!
Нууля сразу засмеялась, и Соня тоже засмеялась, без всяких своих «ну». И они под этот смех свернули в сторону и ушли с этим своим смехом.
Вообще у Нуули голос хороший, особенно когда она визжит. Нууля здорово визжит – не пронзительно, и не противно, и не тоненько, и не очень долго. Поэтому в нее было приятно фонариком светить. Только теперь стало нельзя. Если Аркаша тоже Нууле засветит, она решит, что и он в нее влюбился, а он не хотел с лучшим другом за одну принцессу, как принц Персии, сражаться – да и больно надо.
Аркаша мокрую сменку повесил на мокрый рюкзак и вынул наконец из кармана фонарик. Тот был теплый и даже чуть гудел – от радости.
Аркаша побежал домой и всё мигал зеленым, будто одновременно был гоночной машиной и всеми светофорами на ее пути.
Бесконечный вечер
Над улицей висела зеленая луна светофора. Под ней догоняли друг друга мокрые машины. Машины брызгались водой из грязных луж. В Аркашу тоже брызнули, хотя он сейчас был вне игры.
Аркаша стоял на светофоре. Ему светила другая светофорная луна – красная. Сердитая и усталая. И все полоски на «зебре» сейчас были не белыми, а красноватыми – будто они тоже ободрались до крови.
Это Аркаша сегодня после второго урока упал на лестнице. Кровь давно присохла к рубашке и локоть не сильно болел, но Аркаша увидел красные отсветы, и ему стало больнее.
И обидно тоже стало. Светофор всё не переключался, не давал пройти.
По ту сторону «зебры» как раз стоял Аркашин дом. Ему отсюда было видно, как свет горит в Валеркиной комнате. Дома тепло. Тихо. Ни ветра, ни дождя, ни воды из грязной лужи.
Вот бы промотать сейчас несколько минут Аркашиной жизни – вперед, как сцену в скучном фильме. Чтобы раз – и Аркаша из этой секунды перешел в ту, где он уже в коридоре стоит и снимает один мокрый ботинок о другой.
Вот в фильмах это нормально. Героя показывают в машине или в вагоне, как он едет и нервничает. А потом раз – он уже на месте. Стреляет или разговаривает. А настоящую жизнь никто не монтирует. Стой себе у светофора, жди…
Хотя, если бы Аркаша мог свою жизнь перематывать и монтировать, он бы, например, всю сегодняшнюю школу перемотал бы. На первом кадре Аркаша бы из подъезда вышел, а на втором обратно бы вошел. И всё. Никакой англичанки с дурацкой контрольной, никаких ободранных локтей. Никаких догонялок в раздевалке – когда они с Маратом случайно Беззубова уронили на коробку, в которую использованные батарейки надо складывать.
Догонялки ладно, пусть будут. А как они с Беззубовым дрались – перемотать. И репетицию ко дню лицея тоже перемотать. На репетиции у всех мобильники отбирают, стой себе, скучай.
Весь сегодняшний день перемотать можно.
Аркаша не обратил внимания, какой там свет горит. А белые полоски «зебры» теперь зеленый цвет отражали. Там такой зеленый был, очень-очень зеленый, как маркер на электронной доске. Школьный какой-то цвет.
Зеленая луна светила теперь для Аркаши, а он стоял, мешал другим пешеходам. Светофор уже мигал, давай, торопись, еще успеешь. А у Аркаши сил не было торопиться. Он стоял и мечтал, чтобы его в коридор перемонтировали.
Или чтобы домой запрыгнуть можно было. Окна квартиры – вот же они! Вот если бы кто-нибудь прицелился из огромного нерфа и выстрелил Аркашей прямо в их окно!
Аркаша бы тогда летел – над «зеброй», над черным асфальтом, над машинами.
Просто летел. И руками бы даже не взмахивал. Он бы ветер поймал, как на море волну ловят, и на нем бы вверх поднялся, да. И ногами бы болтал. А за спиной рюкзак бы болтался и капюшон надувался бы от скорости. Хорошо бы так домой было попасть, быстро.
Аркашу наконец в спину толкнули – потому что для него опять зеленый горел, а он опять стоял и всем мешал. Но пришлось идти по «зебре», по зеленым пятнам. Теперь, когда Аркаша немного полетал, ему хорошо было идти… Легко даже. И локоть не болел. И ботинки были уже какие-то не очень мокрые.
И вечер стал нормальный – черный, красный и зеленый, с желтыми огнями и белыми витринами. Красивый вечер, не надо его перематывать.
Аркаша шел и теперь жалел, что от «зебры» до дома совсем немного. Вот бы наоборот: идешь себе, идешь, а дорога не кончается, и вечер не кончается тоже, до тех пор пока Аркаша всё интересное не придумает и не успеет сделать. Аркаше теперь не хотелось с этим вечером расставаться, они как будто сроднились, пока вместе на светофоре стояли, наверное.