Я сжалась, впившись пальцами в колени под столом. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — гулко и часто. Я неправильно расслышала? Может, показалось?
Но студенты продолжали, теперь ещё тише, почти скрывая слова от посторонних:
— Говорят, он разозлился на неё из-за… сам знаешь чего.
— Да уж, Коул если взялся — доведёт до конца, — усмехнулся первый. — Никому не поздоровится.
Дальше их фразы утонули в шипении кофемашины. Но и не нужно было больше слов. Я всё поняла. Поняла — до ледяной ясности.
В голове вспыхнули образы — холодные серые глаза, тонкая усмешка. Коул. Когда-то он смотрел на меня иначе. Когда-то я видела в нём человека… того, кем он, возможно, мог бы стать. Знала ли я, на что он способен? Догадалась бы, что всё зайдёт так далеко?
Глупая.
Меня била мелкая дрожь. Я опустила голову, пряча лицо. Внутри, под рёбрами, медленно закипала ярость — густая, тёмная. И боль, тягучая, изматывающая. Сколько же можно терпеть? Я думала, что после всего, что было между нами, Коул оставит меня в покое. Что у него хватит гордости не опускаться до мелкой мести. Ошиблась.
Подступившие слёзы жгли глаза, но я моргнула, прогоняя их. Не здесь. Не сейчас. Я не дам им, ему, никому видеть мою слабость.
Гул в кафе накатывал урывками, обрывками фраз. Где-то стукнула ложечка, кто-то засмеялся, тень прошла за окном. А я сидела неподвижно, каменная, пока внутри всё рвалось на части.
Это он… — стучало в висках. Каждый удар сердца отдавался эхом: он, он, он. Коул. Дышать стало трудно — воздух будто превратился в густой дым. Я сделала медленный вдох, затем выдох. Не рухнуть. Не взорваться. Держись.
Кай уже возвращался — краем глаза я уловила его силуэт у входа. Быстро провела ладонями по лицу, словно стирая следы. Надела маску.
— Рэн? — Кай опустился на стул напротив. Он вглядывался в меня, нахмурившись. — Ты как? Бледная какая-то…
Его голос дрогнул от беспокойства, и от этого ком подступил к горлу с новой силой. Я не могла говорить. Если сейчас открою рот — либо закричу, либо разрыдаюсь. А ни того, ни другого я не позволю.
— Всё нормально, — тихо ответила я, не узнавая собственный голос. Звук будто исходил откуда-то издалека. И слишком ровный, слишком пустой.
Кай не поверил — он знал меня слишком хорошо. Его рука снова нашла мою и осторожно погладила большим пальцем мои костяшки.
— Что-то случилось, пока меня не было? Ты услышала… что-то неприятное?
Он догадался. Конечно догадался — вокруг и стены шептались. Я сжала губы. Заговорить сейчас означало сорваться. Шквал эмоций бился внутри, как загнанный зверь в клетке.
— Рэн, милая… — Кай подался вперёд, пытаясь заглянуть мне в глаза.
Я отдёрнула руку из его ладони — не резко, но ему этого хватило. Он застыл, растерянно моргая. Я никогда раньше не отталкивала его.
— Мне… нужно побыть одной, — выдавила я наконец, вставая из-за стола. Стул скрипнул о кафель, когда я отступила на шаг.
Кай тоже вскочил, пытаясь меня остановить:
— Подожди, пожалуйста. Не уходи вот так. Мы вместе со всем справимся, ты же знаешь…
Его голос дрожал от искренней тревоги. Ещё чуть-чуть — и я сорвусь. Передо мной стоял дорогой мне человек, готовый разделить мою боль, а я едва держалась, чтобы не выплеснуть эту боль наружу. Но я не могла. Не сейчас.
— Прости, — прошептала я, избегая его взгляда. — Я должна… мне надо одной. Прости, Кай.
Я обошла его, почти касаясь плечом, и поспешила к выходу. Шаг, ещё шаг — и вот уже прохладный уличный воздух ударил в разгорячённое лицо. Дверь кафе мягко закрылась за спиной, отрезая зов Кая: кажется, он окликнул меня по имени, но слова потонули в шуме крови в ушах.
Я остановилась на тротуаре. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью: мимо проехала машина, на углу смеялись какие-то девушки, ветер шевелил пожелтевшие листья на деревьях. Обычный день. Только для меня он уже не был обычным. В груди клокотало столько ярости и боли, что казалось — удивительно, как этого не видят прохожие. Перед глазами всё плыло. Я зажмурилась, сделала ещё вдох.
Не здесь. Дальше. Шаг за шагом, словно на автопилоте, я пошла вдоль улицы прочь от кафе. Я держала спину прямо, голову высоко — со стороны, наверное, выглядела вполне спокойной, просто гуляю одна. Никто не мог знать, что внутри меня в этот момент бушевал шторм.
Слёзы так и не прорвались наружу. Только ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Боль — физическая — помогала не расплакаться. Я шла, глотая сухой воздух, и повторяла мысленно одно: это он, это он, это он…