Кай уложил меня в гостевой комнате. Принёс воду. Поставил таблетки на тумбочку. Поправил плед так мягко, будто боялся, что моё тело лопнет от любого лишнего движения.
Потом наклонился, поцеловал в лоб — коротко, почти невесомо.
— Спи, хорошо? Я рядом. — сказал он.
И ушёл в свою комнату.
Наверняка он был вымотан. Наверняка ему пришлось объяснять родителям, почему он приводит в дом «девочку, у которой снова проблемы». И я уверена — это произвело на них сильнее впечатление, чем любой мой успех, любая оценка, любое достижение.
Они ведь никогда не выгоняли собственного ребёнка ночью на улицу. А мои меня — выгоняли. И это отличало нас намного больше, чем платёжки, статусы и машины.
От этих мыслей мне становилось тошно.
Я лежала в их идеальной гостевой, где ни одной пылинки, и думала, как завтра смотреть им в глаза. Нет… не смотреть. Лучше исчезнуть.
Температура либо спадёт к утру, либо нет — но я уйду всё равно. Выскользну тихо, пока в доме ещё темно и все спят. Сбегу, пока никто не увидел меня в том состоянии, в котором даже тень от меня кажется жалкой.
Возможно, это некрасиво. Но я не знаю, как иначе.
Я не знаю, как должна вести себя человек, которому дали крышу на ночь из жалости.
И главное — я была тут одна. Выброшенная. Прибрана «как гостья», но всё равно ненужная.
Я не хотела плакать, но глаза саднило так сильно, будто я смотрела в темноту слишком долго. Я прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить всхлипы — хотя знала, что дом огромный, никто не услышит.
А потом услышали.
Шаги. Тихие. Слишком неровные для Кая, слишком уверенные для кого-то из прислуги.
Дверь приоткрылась. Я вздрогнула — не от страха, от узнавания. Звук был тихим, но знакомым так же, как собственное дыхание.
— Тебя слышно на другом конце коридора, — сказал он.
Не грубо. Но так, будто он не хотел этого слышать. Я знала, что Коул утрирует, потому что плакала я почти бесшумно, меня выдавали только редкие всхлипы.
— Уходи, — попросила я. Голос сорвался. — Пожалуйста.
Коул прикрыл дверь плечом. Оглядел комнату — меня, одеяло, стакан воды на тумбе — и будто что-то у него в лице незаметно дернулось.
— Ты красная, — произнёс он. — Вся.
Я спрятала лицо в подушку.
— Всё нормально.
Он усмехнулся — тихо, почти злым выдохом.
— Ага. Конечно. Ты же всегда «нормально». Хоть в огне стой, всё равно скажешь, что «ничего». Ты выглядишь так, будто тебя переехали и сдали обратно.
Я не ответила.
Он сделал несколько шагов. Слишком близко. Слишком тихо для человека, который обычно ходил как шторм.
— Родители выгнали тебя, да? — спросил он спокойно. — Кай ничего не сказал… но я видел, как ты вошла. Ты была белая как стена.
— У меня температура, — прошептала я.
— Это я вижу.
Тишина тяжелела.
— Почему ты плачешь?
Я сглотнула.
— Потому что… — голос сорвался. — Потому что я им не нужна. Никому не нужна.
Он выдохнул — коротко, резко, как будто что-то в этих словах ударило по нему.
— Не говори так, — его голос стал ниже. Грубее. — Ты не представляешь, как ошибаешься.
Я повернула голову. Встретила его взгляд. И поняла, что он ближе, чем я думала.
На секунду он будто замер.
Или это замерла я.
Он сел на край кровати. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Но воздух между нами всё равно стал горячее.
— И Кай спит, да? — спросил он.
Я прикрыла глаза.
— Да.
Он чуть хмыкнул. Не злорадно — скорее… больно правильно.
— Конечно, — нахмурился. — Конечно, он спит.
Я резко повернулась к нему.
— Не смей.
— Что? — Коул поднял брови. — Я сказал что-то неправдивое?
— Кай помог мне, — выдохнула я.
— Ага. Привёл, положил, ушёл. Отличная забота.
— Он делает что может!
— Он делает что удобно, — сказал Коул так спокойно, что мне захотелось швырнуть в него подушку. — Ты же знаешь.
Я сжала пальцы в одеяле.
— Ты пришёл просто… чтобы сказать гадость?
— Нет, — он посмотрел на меня так, будто я уже знала ответ. — Я пришёл, потому что ты ревёшь так, будто тебя бросили посреди трассы.
— И что? — шёпотом спросила я. — Тебе жалко меня?
Он дернулся. Не всем телом — глазами. Тёмными, резкими, будто я ударила.
— Нет, — произнёс он тихо. — Жаль — не то слово.
Он провёл ладонью по волосам — так, будто ему было слишком тесно в собственной коже. И посмотрел.
Так, как никогда раньше не смотрел. Так, как нельзя было смотреть на девушку брата.