Я включила сушку для рук и направила струю тёплого воздуха в волосы — пусть ненадолго, но это спасло общую ситуацию. Лёгкая тонкая кофточка подсохла быстрее, чем я ожидала.
Руки тряслись так едва заметно, что человек со стороны и не увидел бы. Но я — чувствовала. Всё внутри пульсировало — не страхом провала, нет. Скорее… ощущением, что стою на границе чего-то важного. Как будто если сейчас я поверну назад, то моя жизнь останется в том же бедном круге, где я уже слишком долго топчусь.
Я выпрямилась. Провела ладонями по лицу — собрала себя, как могло бы звучать в инструкциях к жизни, если бы такие существовали.
Когда я вышла в коридор, я уже была почти спокойна. Почти.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала и услышала короткое «войдите».
Внутри — простая комната. Никаких стеклянных панорам, никаких полированных столов, никаких дизайнерских кресел, которыми так любят щеголять корпорации. Всё строго, даже аскетично. Мужчина у окна — высокий, широкоплечий, лет пятидесяти. Пиджак сидел на нём безукоризненно, но в его взгляде не было ни снобизма, ни высокомерия. Только внимательность и усталость человека, который слишком много видел.
— Рэн Бертон? — произнёс он, повернувшись ко мне.
— Да, — я сжала папку чуть сильнее, чем следовало, и вошла.
— Проходите, присаживайтесь.
Его голос был спокойным, но резким — без оттенков, без попытки смягчить углы. Я села на стул, ощущая, как ткань на спине чуть влажная. Надеюсь, это не бросается в глаза.
Он изучал меня пару секунд.
— Насколько я понимаю, вы — первокурсница? — спросил он.
— Да.
— На гранте?
— Да.
Он кивнул, будто ставил галочки в невидимом списке.
— Вы хотите совмещать работу и обучение. Это тяжело, особенно в вашем университете.
— Знаю, — ответила я честно.
— И всё же?
— И всё же хочу.
Слабость тона я не допустила. Он заметил.
И перешёл к вопросам.
Это был не допрос — скорее проверка на прочность. Он спрашивал быстро, будто хотел сбить ритм, но я не дала. Каждое слово, каждый расчёт, каждая логика — всё приходилось вытаскивать из головы в режиме реального времени.
Он перебрасывал меня с темы на тему:
— Как вы анализируете данные? — Как работает ваш алгоритм распределения? — Что будете делать, если задач четыре, срок один, помощников нет?
Он смотрел не на ответы. На то, как я думаю.
Иногда я замедлялась, чувствуя, как мозг лихорадочно перебирает варианты. Иногда — говорила уверенно. И в какой-то момент заметила: он слушает уже не с холодной осторожностью, а с вниманием человека, который не ожидал совпадения уравнений столь ровно.
Внутри вспыхивала маленькая искра гордости — но я гасила её, чтобы не сбиться.
Когда он отложил ручку, я почти не дышала.
Он поднял взгляд.
— Вы удивили.
Слово прозвучало сухо, но не холодно.
— Большинство первокурсников путаются на третьем вопросе. Вы — нет.
Я сглотнула.
— Спасибо.
Он помолчал — долго, оценивающе.
— Вы понимаете, что работа будет тяжёлой? — уточнил он. — Мы не привязываемся к университету. Не подстраиваем график. Дедлайны бывают ночами. Иногда — сутками. И тем не менее… — он чуть наклонил голову, — вы хотите сюда?
— Хочу, — ответила я без дрожи.
— Почему?
Его голос стал мягче. Не добрее — именно мягче, как будто этот вопрос был важнее остальных.
Я посмотрела на свои пальцы, на папку — всю эту тонкую, тщательную подготовку.
— Мне нужна работа, которую я заработаю сама. И которую никто… — я помедлила, — никто не сможет у меня отнять.
Он не ответил сразу. Только смотрел.
Долго.
Потом закрыл папку.
— Вы приняты.
Три слова. Простые. Но будто ударили током.
Я выдохнула — осторожно, почти неслышно.
— Начнете со следующей недели, — продолжил он. — Часы будут гибкими, но ответственность — настоящей. Мы не играем в «стажёров». У нас все работают. В том числе и вы.
Я кивнула.
— Спасибо большое.
Он поднял бровь.
— Не благодарите меня. Вы сделали всё сами.
Когда я вышла в коридор, сердце билось так сильно, что казалось — его слышно на весь этаж. Я поднесла руку к груди, пытаясь успокоиться. Казалось, что воздух стал чище, что стены стали светлей.
Я — прошла.
Несмотря на дождь. Несмотря на то, что пришла одна. Несмотря на то, что никто не должен был знать.
Когда я шагнула к выходу, я чувствовала себя не выше — устойчивее. Как будто во мне воспылало что-то важное, что-то давно забытое: способность решать собственную судьбу.