— Коул, — оскалилась девушка. — Мы просто говорили…
— Я слышал. И мне жаль. — Он повернул голову к ней. — Мне жаль, что вы не способны на настоящую конкуренцию. Только шептать за спиной и хихикать, как стая омежек.
Она отступила.
Один из парней сглотнул.
Второй быстро отвернулся.
Все, кроме меня.
Я стояла, не веря, что он вмешался.
— Но ты знаешь, что они не так уж и ошиблись, правда, Рэн? — сказал он и повернул ко мне голову. — Ты здесь не потому, что заслужила. А потому, что ублажаешь моего брата.
Я почувствовала, как земля под ногами пошла трещинами.
— Коул, заткнись, — выдохнула я. — Просто… заткнись.
— А если нет?
Он приблизился. Один шаг. Второй.
И вдруг — резко, без предупреждения — вцепился в моё запястье и рывком потянул за собой за угол здания.
Я даже визгнуть не успела.
Он прижал меня к холодной стене спиной, навис, до сих пор сжимая запястье до боли.
Слишком близко. Слишком.
— Думаешь, если они не скажут это вслух — ты перестанешь быть нищенкой? — прошептал Коул. — Или ты правда веришь, что теперь изменилась, если попала сюда?
Я стиснула зубы.
— Думаю, что ты — ублюдок.
Он рассмеялся. Беззвучно. Но опасно.
— А знаешь, в чём проблема, Рэн? — он склонился к моему уху. — Что ты не отрицаешь ни одного их слова. Потому что в глубине души ты сама не веришь, что заслужила всё это.
Я ударила его.
Пальцами. Ладонью. По груди.
Он не шелохнулся.
— Отпусти, — прошипела я. — Прямо сейчас.
Он провёл пальцами по моему запястью. Медленно. Слишком медленно.
А другой по щеке, остановившись у подбородка.
Взгляд скользнул по губам. И замер.
На миг. Один миг.
— Ты… неинтересная, — бросил он тихо. — И мне всё равно, сколько раз ты будешь делать вид, что выше этого.
— Тогда зачем ты всё время следишь за мной?
— Чтобы лицезреть, как быстро ты рухнешь.
Коул развернулся и ушёл.
А я стояла. Спина к стене. Губы горели. Запястья дрожали.
И внутри было так пусто, что хотелось выть.
4
Я шла через университетский кампус, не поднимая глаз и крепко сжимая лямку рюкзака. Вокруг были студенты — кто-то спешил на занятия, кто-то вальяжно прохаживался между старинными кирпичными корпусами, переговариваясь и смеясь. Осенний ветер гонял по дорожкам первые жухлые листья, напоминая, что теплые дни на исходе. В воздухе пахло прелой листвой и свежим кофе из ближайшей кофейни. Казалось, весь мир вокруг жил обычной жизнью студенческой осени, а я по-прежнему не принадлежала этому яркому, шумному миру.
Неподалеку по аллее меня обогнала молодая семья. Отец нёс на плечах смеющегося малыша, а мать шла рядом, заботливо придерживая ребёнка за ножки. Мальчик звонко хохотал, тянул руки к летящим в небе голубям. Беззаботный смех эхом отдавался у меня внутри то ли щемящей тоской, то ли тихой завистью. Я замедлила шаг и проводила глазами эту сцену, чувствуя, как что-то тёплое и болезненное одновременно подступает к горлу. Ещё секунда — и я уже не могла идти дальше, остановилась у скамейки, опустила голову. Сердце вдруг тяжело заныло.
Я отчётливо вспомнила себя маленькой. Потрёпанный двор панельной многоэтажки, покрытый трещинами асфальт, на котором я когда-то училась прыгать через скакалку. Обшарпанная лавка у подъезда, где по вечерам собирались соседские бабушки — перешёптывались и косились на меня искоса, будто я была чужой даже в собственном дворе. Наш крошечный подъезд всегда пахнул сыростью и чем-то кислым — этим запустением неухоженных домов, которое въедается в стены и в людей. В квартире не было просторно: тесная комнатушка, старая мебель, облупившиеся обои. Денег вечно не хватало, и каждое утро начиналось с тревоги — хватит ли на хлеб, на проезд, на новые тетради к школе. С самого детства я жила с ощущением, что весь мир вокруг — чужой и враждебный.
В начальной школе я сразу почувствовала свою неуместность. У одноклассников находились яркие игрушки, аккуратные пеналы с десятками цветных ручек, новые рюкзачки с героями мультфильмов. У меня же — потёртый ранец, донашиваемый за кем-то из соседских детей, и самый простой карандаш в пенале. На переменах я стеснялась доставать свой бутерброд: он почти всегда был пустым, только хлеб да маргарин. Помню, как однажды учительница попросила меня выйти к доске и произнести речь в честь первого учебного дня нового года. Тогда все выглядели нарядными и красивыми, в новой одежде, а я была в том же самом, которое надевала уже три года подряд. Первый год оно было мне очень велико, а теперь уже давило и стесняло движения. Нового платья у меня никогда не было. Я стояла перед всем классом, краснея до слёз, пока кто-то из ребят не усмехнулся: «У неё, наверное, одно платье на все сезоны». В классе раздались смешки, и учительница, вместо того чтобы одёрнуть обидчика, лишь устало вздохнула, глядя на меня каким-то разочарованным взглядом. В тот день я впервые остро ощутила стыд — жгучий, всепоглощающий стыд за свою бедность, за своё некрасивое поношенное платье, за своё существование. Казалось, я родилась с клеймом нищеты, которое видят все вокруг.