У меня похолодели руки.
— Кто…?
Он усмехнулся. Медленно. Почти лениво. Но эта ленивость была как лезвие — скользящее, цепляющее кожу.
— Я.
У меня выбило воздух из лёгких — будто меня ударило что-то тяжёлое, невидимое.
— Кай… перестань. Это не смешно.
— Разве я смеюсь? — спросил он тихо. Губы почти не шевельнулись, но в голосе было что-то медное, звенящее. — Это моё дело. Моя работа. И моё решение.
Он подошёл ближе, так, что я ощутила запах улицы, холодный, ночной, и его собственный — знакомый, но почему-то теперь неприятно резкий.
— Ты оказалась очень удобной фигурой, — произнёс он, будто объяснял простейший факт. — Бедная, без связей. Без защиты. Ты всегда была слабым звеном. Я только… воспользовался этим.
— Кай, ты… ты не мог… зачем?! — голос сорвался. Я даже не поняла, как. — Что я тебе сделала? Что я такого…
Он наклонился ко мне, опершись руками о стол. Его лицо оказалось на уровне моего — близко, слишком близко. И это была близость не любви. А будто близость палача.
— Ты? — он чуть улыбнулся, и эта улыбка была хищной. — Ты хочешь узнать, что ты сделала?
Я кивнула, не узнавая собственное сердце — оно билось так громко, будто хотело пробить ребра.
Кай прищурился, изучая меня, как изучают рану — глубокую, гноящуюся.
— Ты поцеловала моего брата. Или за год тебе память отшибло?
Слова упали тяжело, как мокрый камень. С хлюпком. С мерзким осадком.
Я сглотнула — сухо, болезненно.
— Это было… случайно. И это ничего…
— Не имеет значения, — перебил он резко. — Для тебя — ничего. Для меня — всё.
Он выдохнул, длинно, тяжело, будто пытался выпустить накопившийся дым.
— Я видел, как ты смотрела на него. Я видел, как он смотрел на тебя.
Он оттолкнулся от стола и выпрямился, глядя сверху вниз.
— Ты думаешь, я не понимал? Не чувствовал? — голос стал тише, но напряжённее. — Год, Рэн. Год я ходил с этим, пытаясь убедить себя, что ошибаюсь и у тебя нет к нему чувств. Что ты не причиняла мне боль специально.
Он качнул головой.
— Но ты причиняла. Даже не пытаясь.
У меня затряслись губы.
— Кай… я никогда не хотела тебя… — хотела продолжить, но он снова меня перебил.
— Вот именно, — сказал он ровно. — Ты никогда не хотела меня. Всегда любила его.
Его глаза блеснули чем-то слишком острым, почти воспалённым.
— Возможно, в начале я даже любил тебя. Хотя прекрасно понимал, что такая нищенка и близко не моего круга общения. И ты даже разговора со мной недостойна. Но с того момента, как увидел тот поцелуй… я начал ненавидеть тебя не меньше, чем любил.
Мир вокруг стал мягким, ватным — как если бы кто-то погасил гравитацию.
— И всё это… новости… скандал… ты сознательно…?
— Подставил тебя, да. — Он произнёс это спокойно, почти мягко, как обыденность. — Сначала разнес слухи по универу, чтобы сделать твою жизнь там более невыносимой, а потом понял, что можно использовать куда глубже. Для достижения собственных целей. Чтобы нанести удар по Томсенам. А после и по родителям. Мне надоело, что они потакают и решают, что и как я должен делать. И чтобы ты наконец почувствовала, каково это — когда жизнь рушится не по твоей воле.
Я не хотела этого слышать. Я столько времени думала, что именно Коул распускает слухи, что правда никак не укладывалась в моей голове. Неужели подобным мог заниматься Кай?
Он развернулся к двери.
— Кай, стой! — я поднялась резко, так что колени подогнулись. — Ты не понимаешь! Это же может…
— Уничтожить тебя? — Он обернулся, вскинув бровь. — Да. Может.
— И ты этого хочешь? — сорвалось у меня.
Он долго смотрел на меня. Пугающе долго. Пугающе спокойно.
И наконец сказал:
— Я хочу справедливости.
— ЧТО здесь справедливо?! — крикнула я, голос сорвался.
— То, что ты сделала с моими чувствами было куда хуже.
— Тебе никто не поверит! — голос прозвучал так громко, что стены дрогнули. Я сама от него вздрогнула.
Кай чуть запрокинул голову, будто прислушивался — не к словам, а к тому, как я рушусь.
— Это ты так думаешь, — сказал он медленно, смертельно спокойно.
Я сглотнула.
— Потому что это бред, Кай! — крикнула я. — Это абсурд! Никто в здравом уме не поверит, что я могла иметь хоть какое-то отношение к вашей семье, к Томсенам, к их авариям… ко всему этому вообще!
Я сама слышала, как в голосе нарастает паника — голая, беспомощная. Но стоять на месте уже было нечем, будто под ногами пустота.
Кай усмехнулся. Не зло — тише, страшнее. Как человек, который видел шахматную доску всю, а я — только один угол.