– Вы прекрасно знаете, что я никогда не буду в состоянии оплачивать половину расходов.
– А я вам ещё раз повторяю: я не хочу, чтобы вы за что-либо платили. Так я решил и не понимаю, почему надо устраивать жизнь иначе.
– Ну и устраивайте свою жизнь по-своему, – вдруг вспылил Кен. – А мне дайте жить по-моему. Только потому, что вам нужно плакаться кому-то в жилетку… – Кен ощутил прилив дикой злости и, уже не пытаясь сдерживаться, продолжал: – Иначе какого черта я здесь торчу? Потому что мне приятно жить с вами? Вы отлично знаете, как мне это неприятно. Вы заладили одно: раз Марго нет, ваш долг обеспечить мне и Дэви всё то, о чём она для нас мечтала. Но слушайте, Дуг, даже вы должны понять что…
На лице Дуга появилось жесткое выражение, холодным и властным тоном он перебил Кена:
– Я вам уже говорил, как всё должно быть.
– То есть как по-вашему должно быть, – таким же ровным голосом возразил Кен. – Чего хотела для нас Марго, я знаю с тех пор, как себя помню. Вы же – новый человек в нашей семье. Совсем новый.
– Новый или старый, а всё будет так, как я сказал.
– Кое в чём – пожалуй.
– Во всем.
– Много на себя берете, – спокойно сказал Кен. – Мы с Дэви положили неплохое, крепкое начало делу ещё до того, как вы появились. Мы отлично можем обойтись без вас и вашей поддержки.
– Ради бога, перестаньте хвастать тем, как вы прекрасно жили до меня! – устало произнес Дуг. – Кто были эти ваши крупные финансисты? Разорившийся содержатель балагана, который раскошелился на пять тысяч. Провинциальный банкир, едва наскребший пятьдесят тысяч.
– Было семьдесят до того, как мы от него откупились.
– Ах, целых семьдесят! – с нескрываемым презрением усмехнулся Дуг. – Сейчас вам с Дэви должно быть ясно, что для начала понадобится по крайней мере в десять раз больше!
В соседней комнате слабо зазвонил телефон, и через секунду вошел Артур.
Кен быстро вскинул на него глаза, пламенно надеясь, что ему, наконец, звонит Дэви, и от нетерпения чуть не крикнул дворецкому: «Говорите же скорее!»
– Мистер Волрат, – сказал Артур, – вас просит мисс Фоусет. Вы подойдете к телефону?
– Да, конечно, – ответил Дуг и вышел.
Кен поглядел ему вслед, стиснув зубы. Потом он снова отвернулся к окну, крепко сцепив руки за спиной; теперь он понял, откуда в нем такая боль. Долго ли придется привыкать к мысли, спросил он себя, что Дэви больше в нем не нуждается? Жизнь его теперь заполнена женой, а нерушимая братская близость бывает, очевидно, только у мальчишек, но не у взрослых мужчин. «Привыкай же, – крикнул он про себя. – Все ушли от тебя – и Марго, и Дэви, и Вики. Ты сам дал им уйти. Ты выгнал их из своей жизни, так терпи же!» Но терпеть он не мог. Никогда ещё он не чувствовал такого одиночества. Оно было слишком мучительно. Кен расцепил руки и крепко прижал их к лицу, словно стараясь сдержать то, что рвалось наружу; но это не помогло, и через минуту Кен быстро вышел из комнаты.
Вернувшись в гостиную и не застав там Кена, Дуг был сначала удивлен, потом разозлился. Он хотел было пойти в комнату Кена и позвать его, но передумал и снова принялся листать газеты, всем своим видом как бы говоря: «Ну и черт с ним!» Никогда в жизни он ни за кем не бегал, не побежит и сейчас.
Газеты сердито шелестели в его руках, но вскоре он не выдержал, швырнул их на пол и вышел. С нарастающим нетерпением он заглядывал во все спальни, в кабинет, столовую, стучался в двери ванных и наконец прошел через буфетную в кухню. Там Артур, сняв пиджак, чистил серебро.
– Мистера Мэллори здесь не было? – отрывисто спросил Дуг.
– Нет, сэр!
– Вы его не видели? Не знаете, где он?
– Нет, сэр.
– Может быть, он вышел? Вы не слышали стука наружной двери?
– Боюсь, что нет. Но если он закрыл её тихо, я мог и не слышать.
– Ну ладно, – вздохнул Дуг.
– Он будет обедать дома, сэр?
– Не знаю, – сказал Дуг, направляясь к двери. – Ничего я не знаю.
Кен никогда не говорил: «Пойду поброжу и подумаю». Он мог думать аналитически только о своей работе, в остальном он был человеком импульсивным. В нем бушевали вихри, и ему оставалось только следовать туда, куда они его влекли. Когда на него, как шквал, налетала злоба, Кен очертя голову бежал от мужчины, женщины или вещи, приводивших его в бешенство, на свежий воздух, потому что только необъятное небо могло вместить кипевшее в нем чувство. Он шел, гордо откинув белокурую голову и так глубоко запрятав кипевшую в нем ярость, что взгляд его серых глаз казался просто рассеянным; пружинистым шагом он шел всё вперёд и вперёд, ничего не видя вокруг, как человек, едва не совершивший убийство. Так он шагал, пока не избывал свою ярость в ходьбе, потом наступал такое момент, когда ему становилось ясно, что дальше идти, собственно, незачем.