Когда зажегся свет. Карл вздрогнул и заморгал – сейчас в его воображении развертывался другой фильм такого содержания: несколько лет спустя; внушительный кабинет Карла Бэннермена, хозяина американских развлечений. Входит Норма Ширер, по-прежнему обворожительная, совсем ещё не увядшая, хотя она давно уже перестала быть звездой первой величины. Её красивые губы шевелятся, сияющие глаза затуманены слезами; на экране возникает надпись: «Карл, Карл, что же мне теперь делать?»
Почтенный магнат с печальными глазами медленно встает из-за стола и долго смотрит на стоящее перед ним прелестное создание. Лицо его задумчиво. Губы шевелятся.
Надпись: «Знаете ли вы, сколько времени я ждал этой минуты. Норма?»
Её лицо крупным планом. Она качает головой – нет, она никогда не думала, что… Потом снова его лицо – он вспоминает, перед ним встает далекое прошлое.
Надпись: «Норма, когда я впервые приехал в этот город и ещё никому не известный, с исстрадавшейся душой зашел однажды вечером в какое-то маленькое кино…»
Лицо титана исчезает в наплыве. Из затемнения возникает маленькое кино, он сидит среди публики, глядя на экран, где появляется кинозвезда в расцвете своей чарующей красоты. Её лицо похоже на трагическую маску, она прикладывает к щеке розу, потом в отчаянии роняет её на землю. Голова её никнет – на этом фильм кончается. В зале вспыхивает свет, и великий магнат – тогда ещё безвестный человек – медленно встает с места. Публика спешит к выходу, его толкают со всех сторон, но каждый в этой толпе, присмотревшись к нему, понял бы, что, несмотря на скромный костюм, это человек необыкновенный; Он шевелит губами, как бы произнося про себя некую клятву. Он останавливается и закуривает сигару…
Карл громко вздохнул – маленький толстый человечек очнулся от блаженного сна. В пламени вспыхнувшей спички медленно растаяла дымка фантазии, застилавшая его глаза, и он как бы со стороны с беспощадной ясностью увидел себя – толстого коротышку с важной поступью, умеющего обманывать себя так, как ему никогда не удавалось обмануть других. Он, незадачливый простачок, не имеет и никогда не будет иметь никакой цены в глазах окружающих.
Вызов к Волрату, как всегда властный, даже испугал его своей неожиданностью. Гостиная пятикомнатного номера, где жил Волрат, с темными дубовыми балками на потолке, красными гобеленовыми занавесями и резной железной решеткой у камина, была обширна, как театральное фойе. Кроме Волрата, в гостиной было ещё трое мужчин; судя по наполненным пепельницам, они находились здесь уже давно. Волрат поздоровался с Карлом непринужденно, как будто они виделись несколько часов назад.
– Садитесь и слушайте, Карл, а потом мы спросим вашего совета. Дайте-ка я вас познакомлю.
Двое из трех мужчин посмотрели на Карла с вежливой враждебностью. Несмотря на свои элегантные костюмы и, очевидно, влиятельное положение, они походили на банковских кассиров из маленького городишка, которые больше всего в жизни боятся чем-нибудь не угодить своему деспотически властному директору. Директором банка был для них третий, безупречно корректный суховатый человек лет за шестьдесят, с серыми слезящимися глазами, глядевшими как будто сквозь прорези маски из влажных осенних листьев. Все сравнения с маленьким городишком выскочили из головы Карла, как только он услышал его имя – это был Перси Бэрли, человек, который вытеснил самого Гриффитса.
Бэрли сидел с невозмутимо спокойным видом, слегка переплетя пальцы; казалось, все ходившие о нем слухи были хорошо ему известны и нисколько его не беспокоили – ни якобы нераскрытое убийство на его яхте, ни самоубийство одной из его звезд в самом расцвете карьеры. Карл тихонько, почти робко опустился на стул, ибо находиться в присутствии Бэрли было всё равно, что предстать перед лицом Смерти.
Разговор, прервавшийся с приходом Карла, через минуту возобновился – два нервных джентльмена заметались и затрещали, словно две бусины на шнурке, протянутом между Волратом и Бэрли. Карл уже придумал скромный отказ на случай, если к нему обратятся с вопросом: «Очень жаль, друзья, но я ничем не могу быть вам полезен», – и всё же он чувствовал себя отвратительно.
Кроме Марго, здесь была ещё одна стенографистка. Марго сидела с холодным, замкнутым видом. Для постороннего глаза ничто не изменилось в её лице, когда она прочла телеграмму.
– Ну, Карл, теперь слово за вами. – Услышав свое имя. Карл подскочил на стуле. – Что вы об этом думаете?
Карл провел кончиком языка по губам.
– Очень сожалею, – произнес он, к своему удивлению, весьма развязным тоном, – но я ничем не могу быть вам полезен.
– Это почему же? – голос Дуга стал резким.
– Потому что… потому что вы занимаетесь совсем не тем, что я называю зрелищами. А в кино я ничего не смыслю. – И опять у него не получился виноватый тон – в словах звучало сдержанное неодобрение. Последние три месяца сломили его дух, но не изменили манеры держаться. Он казался себе устрицей, водянистым, дряблым комочком, съежившимся внутри непомерно большой раковины; однако, робко выглянув из-за своей брони, он не увидел презрения в устремленных на него глазах. И тут он снова услышал свой бойкий голос: – Это вовсе не значит, что мои интересы ограничиваются, так сказать, более привычными развлечениями – я некоторое время проработал на радио, а ведь это дело совсем новое. Больше того: я застраховался на будущее с помощью одного средства связи, которое ещё разрабатывается в лаборатории. Но поймите, мистер Бэрли и вы, джентльмены, каковы бы ни были средства, старые принципы остаются в силе. И я держусь этих принципов. Поэтому я считаю себя зазывалой.
Всё это было чистой импровизацией. Карл видел, что они заинтересованы, и интуитивно угадал, что слово «зазывала» явилось червячком, на который они клюнули.
– Зазывалой, – повторил он. – И существует только одно настоящее зрелище, мистер Бэрли и джентльмены, – цирк!
– Прошу прощения, мистер Бэннермен. – Это сказал худощавый человек средних лет в роговых очках, которые придавали его взгляду нервно-интеллигентное выражение, но Карл, прошедший выучку Чарли Хэнда-«Руки-в-брюки», почуял в его словах вызов и слегка расширил глаза. – Никто не отрицает, что цирк – великолепное зрелище, но не можем же мы ставить только «Паяцев»…
– Принципы, молодой человек, – сказал Карл, останавливая его жестом. – Принципы – вот, что мы сейчас обсуждаем. Насколько я понимаю, вы, должно быть, из драматургов…
Глаза за стеклами очков растерянно моргнули – Драматург привык считать, что его имя известно всем. Карл в приступе жестокости от души надеялся, что этот тип – один из тех, кто получил Пулитцеровскую премию.
– Зазывалу, молодой человек, мало заботит настроение людей на сцене. Зазывалу интересует настроение людей в зале – в любом зале. Разрешите мне доказать вам, что театр – это не главное…
– Не главное! Боже мой, но ведь Софокл…
– Разве вы пишете ваши пьесы, как Софокл? Театр – это мода, мальчик мой, а моды часто меняются. А публика не меняется, и цирк тоже. – Он улыбнулся так, что теперь любой выпад со стороны драматурга показался бы просто вспышкой раздражения. – Все мои знания я приобрел в аспирантуре при Арене. И так как я знаю, о чём говорю, мистер Бэрли, то могу с полной ответственностью заявить, что затея, о которой вы с Дугом толкуете, никуда не годится. В ней нет ни на грош того, что называется искусством зрелища.
– Погодите минутку, Карл… – быстро сказал Волрат.
И снова Карл поднял руку. «Ты думал, что можешь обойтись без меня, ну, так я же тебе покажу, сукин сын!»
– Позвольте мне рассказать вам о цирке, и вы поймете, что я имею в виду. Там всё обосновано. Возьмите парад-антре – яркие краски, музыка, костюмы, целая толпа неправдоподобно красивых людей прямо из сказочного мира. И такая большая толпа – это самое важное, заметьте, – что кажется, будто в этом сказочном мире больше людей, чем в мире настоящем, ей-богу! Процессия идет по арене, все улыбаются, и каждый сидящий в зале думает, что эти улыбки предназначены ему – именно ему, поймите, а не жалкому замухрышке, сидящему рядом. И вот зрелище начинается. Один за другим выходят герои всех сортов и мастей: силач, фокусник, укротитель львов, даже клоун. Каждый из них – герой чьей-нибудь мечты. И наконец появляется самый главный герой – канатоходец. Все ваши киногерои, кроме разве Фербэнкса, перед канатоходцем ничто. Вы только представьте себе! На него устремлены десять тысяч пар глаз. Десять тысяч пар легких перестают дышать. Десять тысяч сердец замирают. Все прожекторы наведены только на него. Он делает первый шаг, как бы пробуя ступить по воздуху. Вот он чуть-чуть покачнулся… потом сделал второй шаг… Боже мой, да ведь он шагает прямо по вашим натянутым нервам!.. И женщины! – да есть ли на свете более прелестные и нежные героини, чем наездницы, скачущие на лошади без седла? А теперь сравните всё это с тем, что делаете вы: Где у вас краски, музыка, трепет, мечта? Ваши люди даже не богаты! Кто герой ваших киноисторий? Что он – силач, фокусник или канатоходец? Нет, он просто симпатичный малый, ну и плевать на него! Каждый зритель считает его всего-навсего симпатягой, а вовсе не героем мечты.