– Отлично. – Бэрли заговорил впервые за всё время; его, казалось, позабавила речь Бэннермена. – Вы нам доказываете, почему наши сценарии не хороши, хотя каждый из них стоит тысяч пятьдесят. Каким же, по-вашему, должен быть хороший сценарий, мистер Бэннермен?
– Я не писатель, мистер Бэрли. Я – зазывала. Писатель из меня такой же, как канатоходец.
– Всё равно, у вас должны быть какие-то идеи.
Карл насторожился. Первая заповедь Чарли Хэнда"Руки-в-брюки» гласила: «Никогда не старайся превзойти простака в знакомом ему деле, попробуй найти приманку, на которую он клюнет».
– Разрешите мне сделать маленький эксперимент, мистер Бэрли, – сказал он. – Если вы оглянетесь на свою жизнь, может быть, вы вспомните что-нибудь такое, что вам хотелось иметь больше всего на свете – без тени надежды, что желание ваше когда-либо сбудется?
Бэрли задумался, и лицо его чуть-чуть подобрело.
– Пожалуй, пони. Пони с разукрашенным седлом.
«Дитя бедных родителей», – подумал Карл.
– Ладно, – сказал он вслух. – Представьте себе нищего, оборванного мальчугана; его смышленая мордашка прижалась к железным прутьям высокой ограды, за которой – богатое поместье. Он смотрит, как богачи садятся на лошадей, которых держат под уздцы грумы. Всадников должно быть много – это у нас будет вроде парада-антре. Но наш маленький оборвыш глядит не на всадников – он не сводит глаз с пони под красивым седлом, и на этого пони никто не садится – никто. Видите вы этого мальчишку и то, на что он смотрит, мистер Бэрли?
Бэрли кивнул; и тогда один из мужчин, тот, что постарше, поторопился сказать:
– Да, это впечатляет…
– И тут из дома выбегает девочка с золотыми локонами и вскакивает в седло, – кисло произнес драматург.
Карл искоса взглянул в его сторону. Он действительно хотел заставить девочку вскочить в седло, но теперь она этого не сделает. Никаких девчонок с золотыми локонами он в свой сценарий не пустит.
– Какая там ещё девочка, нет, – сказал он. – Речь идет о мальчике и об этом пони – Он повернулся к Дугу. – Ну, а теперь вы скажите, чего вам когда-то хотелось так сильно, как мистеру Бэрли – пони?
При других обстоятельствах Дуг осадил бы Карла, молча передернул плечами, но добродушие Бэрли оказалось заразительным.
– Мне хотелось такого, чего за деньги не купишь, – сказал он. – Я знал, что могу получить любую вещь, стоит мне попросить. И желания мои постоянно менялись. Одно время мне казалось, что я хочу быть великим художником. Отец мой, после того как напал на залежи нефти, стал покупать всё, что, по его мнению, должен иметь богатый человек, но кто-то ему сказал, что он не может быть причислен к категории больших людей, пока не обзаведется картинами старых мастеров. Тогда отец пошел к Давину и взял меня с собой. И вот некоторые картины до того поразили меня, что я, помню, еле сдерживал слезы, и тут мне захотелось стать художником. У меня, бывало, руки ныли – так мне хотелось написать что-нибудь прекрасное, но получалась самая обыкновенная мазня. Тогда я вообразил, что хочу быть композитором…
– Мне нравится история с живописью, – перебил его Карл и обернулся к Бэрли. – Вы всё ещё видите вашего мальчишку? И этого пони на лужайке? Знаете, почему седло пустует? Богатый мальчик, которому принадлежит пони, тоже, оказывается, стоит у той же самой железной решетки, но его заслоняет от маленького оборванца большой каменный столб. А богатый мальчик смотрит из-за решетки на картину, которую бедный мальчик положил у ограды – он несет её отцу, ещё не признанному и умирающему с голоду художнику…
– Что ж, это впечатляет, – повторил джентльмен с седыми волосами. – Значит, так: вы даете средним планом лужайку – точка зрения аппарата от дома. Но кадр обрамлен с одной стороны столбом, так что видно только бедного мальчика, глядящего с улицы. Следующий кадр – тоскующее лицо мальчика. Для пущего драматизма даем крупным планом его лохмотья. Перебивка: из-за спины мальчика – общий план: дом, конюшни и всадники, исполненные сознанием своего богатства. Это видно по тому, как они улыбаются друг другу и совершенно не обращают внимания на грумов, которые поправляют стремена, подпруги или как там эти штуки называются. Панорамный план через толпу к пони. Затем опять крупным планом мальчик. Он любуется этим пони. Потом опять – пони и толпа. Всадники оглядываются по сторонам. Грум пожимает плечами – его спросили, где маленький владелец пони. Все раздосадованы. Общим планом – покатая лужайка и столб… теперь он уже в середине кадра. Видна маленькая одинокая фигурка, глядящая в объектив. Потом быстрая перебивка и план богатого мальчика, который смотрит сквозь решетку; на лице его почти такое же выражение, как и у бедного мальчика. Перебивка туда и обратно. Один мальчик смотрит во двор, другой – на улицу. На что смотрит богатый мальчик? На картину! Даем несколько кадров подряд, чтобы создать иронический контраст. Дальше – оба мальчика замечают друг друга… – тут он запнулся, исчерпав сюжет. – Черт возьми, мне это нравится!
– Мне тоже понравилось бы, если б тут была интрига, – заметил драматург. – Каждый дурак может сочинить одну сцену. Человек медленно направляет револьвер в другого, публика сидит, затаив дыханье. Ну, а дальше что? И что было до этого?
– Тут совсем другое дело, – холодно произнес Бэрли. – Тут нет револьверов и нет мелодрамы. Более того, в первом же эпизоде заложено зерно дальнейшего сюжета. Два славных мальчугана, принадлежащих к противоположным полюсам общества, и каждый из них имеет то, о чём мечтает другой…
– И каждый влюбляется в сестру другого.
Карл действительно собирался влюбить каждого в сестру другого, но, услышав это, поторопился изменить сюжетный ход.
– Ничего подобного, – сказал он, вспоминая чувства, вызванные в нем картиной с участием Нормы Ширер. – Они становятся друзьями, вырастают и влюбляются в одну и ту же девушку. Для бедного мальчика – она сказочная принцесса, которая сочувствует его мечте строить железные дороги, как её отец. Для богатого она – единственная, кто сочувствует его мечте стать великим художником, хотя его родители презирают художников и хотят, чтобы он продолжал фамильное дело. В ней сочетается как бы два разных характера, понятно? И вот она порхает то туда, то сюда – совсем как прелестная цирковая наездница… Между прочим, она и есть цирковая наездница!
– Может получиться отличная роль, – нехотя согласился писатель. – Только никакая здешняя актриса не сумеет в один день изобразить на лице два разных выражения. Вам придется снимать каждую часть её роли отдельно – сначала с одним героем, потом с другим.
– Ну, план съемок… – начал было седовласый режиссер.
Но Карл заметил, что Дуг и Бэрли погрузились в угрюмое молчание. Они поглядывали друг на друга с явным недружелюбием. Вновь обретенная самоуверенность Карла мгновенно растворилась в страхе, однако тут же его озарила догадка. Господи Иисусе, они же завидуют друг другу!