— А я после вас ее заметил, — усмехнулся уголками губ Николай. — Александр Петрович говорит: «Смотри, как писатель вокруг нее увивается». Мне еще отец рассказывал...
— Обо мне? — удивился я.
— Он дружил с Иваном Шамякиным. У писателей глаз алмаз, лучше нашего.
— Военного?
— Ну да. Про Шамякина слышали?
— Тоже дружил, — вздохнул я. — Про Машу что я тебе скажу? Дерзай. Был бы сам помоложе, повоевал бы, а так... Может, и в Новосибирск придется переехать.
— Сюда перевезу, — уверенно сказал Николай.
Чем-чем, а сомнениями он отягощен не был. Может, и хорошо?
— О чем вы говорили? — подошла ко мне после зубров Маша.
— О тебе, — не стал я врать.
— Осуждали?
— Почему, хвалили. Мне бы он тоже понравился.
— Слишком мажористый. А я к журналистам привыкла. Теперь вот вижу — и среди писателей нормальные попадаются.
— Были писатели, да сплыли, — сказал я. — В прошлой жизни остались. Встретились бы мы лет тридцать назад...
— Меня тогда еще на свете не было, — засмеялась Маша. — Сейчас тоже пожить можно. Я, кстати, путешествовать люблю, как и вы.
— Да, поиграть в казино Баден-Бадена, — хмыкнул я. — Оно там называется Курхаус. Пафосное.
— Для мажоров?
— Наверное. Николай давно рукой машет, пойдем в автобус.
— Зря вы меня отталкиваете. Я хорошая.
Я кивнул, и мы побежали к автобусу. Николай у двери почему-то не стал поддерживать девушку под локоток. Мне тоже в молодости случалось обижаться по пустякам.
9
Совхоз, в который нас привезли, соответствовал названию. Все в нем было добротное, богатое, броское — одним словом, Беловежская Пуща. Возле двухэтажных типовых домов по две машины. Я еще с советских времен знал, что это самый верный признак зажиточности на селе.
Директор тоже вполне соответствовал своей должности: солидный, улыбчивый, с юморком.
— До совхоза вы кем были? — спросил я, когда мы оказались рядом у стола с совхозной продукцией.
— Да самую никудышную должность занимал, — хохотнул он. — Врагу не пожелаю.
— Какую же?
— Министр сельского хозяйства республики.
Да, должностёнка и вправду не из лучших. В таких странах, как Беларусь, на ней дрючат образцово-показательно.
— Как в армии, — кивнул директор. — У нас на самые важные посты и ставят бывших комдивов.
Я вынужден был с ним согласиться. Не далее как вчера мы были на лучшем в республике предприятии по производству сыров, и, вот так же стоя у стола с продукцией, я обратил внимание, как ловко директор этого заведения управлялся с ножом. Может быть, это была какая-нибудь особенная финка.
— Кем вы были до этого? — кивнул я на стол с образцами сыров.
— Командиром воздушно-десантной дивизии, — дружески улыбнулся мне хозяин. — Нож у меня со службы остался.
Нож взлетел в воздух, сверкнул холодной сталью и вонзился в круг сыра. Мастер!
В совхозе я снова задал тот же вопрос. Повторяюсь, однако.
— Нет, работать всюду можно, — сказал директор. — У меня, например, десять тысяч работников, два мясоперерабатывающих комбината, кое-что по мелочи... А мне говорят — бери еще!
— Что еще? — не понял я.
— Отстающие хозяйства, а их в округе три штуки. Ни урожаев, ни работников, одни пьяницы. И всех их ко мне! Ну?
Он воззрился на меня.
— Беда, — согласился я. — Их ведь содержать надо.
— Вот именно! А пьяницы, между прочим, на людей воздействуют в отрицательном смысле. Попробуй их перевоспитать.
— Отрыжка прошлого, — кивнул я. — Пока новое поколение вырастет, они вам жизнь попортят.
— С новым поколением тоже не все просто, — вздохнул директор. — За кордон посматривают, а там сами знаете...
Мы замолчали.
— Пойдемте, я вам свой хутор покажу, — махнул рукой директор. — Такого больше нигде нет.
— Можно и я с вами?
Опять Маша. И, что характерно, без Николая.
— Возьмем? — посмотрел я на директора.
— Пусть идет. Откуда она?
— Из Сибири! — отрапортовала Маша.
— Там много наших, — посмотрел поверх ее головы хозяин. — Во время Первой мировой целыми селами переезжали. У меня в Хабаровском крае полно родни. Но о том, что сейчас увидишь, никому ни слова!
— Не скажу! — перекрестилась Маша.
Умеет она с людьми разговаривать. У директора лицо прояснело. Я тоже подобрал живот.
Мы вышли из помещения и повернули за угол. Двое сопровождающих шли метрах в десяти сзади. Крепкое хозяйство, каждый в нем знает свое место.
— А без этого нельзя, — доверительно сказал мне директор. — Как только перестанут подчиняться — пиши пропало. Лошадь и та слабину чует.