Любовь Сергеевна имела не друга, но предмет обожания — своего Серженьку. Боже сохрани того, кто бы осмелился усомниться, что Серженька гений; но она начинала находить, что этот гений, вероятно за недосугом, любит ее мало и как будто он ее вовсе не уважает. "И то сказать, что я такое? — выговаривала она почти вслух, — но чем же я заслужила, чтоб мой сын, единственное мое сокровище, одну меня покинул?.."
За что и почему не любила она дочерей — бог весть. Они никогда не подали ей повода гневаться. Вера была добра и, не раздумывая, горячо любила мать. Прасковья Андреевна была всегда серьезна, иногда противоречила, но на такие малости не стоило обращать внимания, а противоречия были всегда дельны и необходимы. Любовь Сергеевна могла бы любить старшую дочь за советы и помощь во всяком затруднении, но именно за это она ее еще меньше любила: исполняя, после страшных споров, сцен, неприятностей, что-нибудь, очевидно дельное и полезное, Любовь Сергеевна кричала, что она несчастная, что у нее нет своей воли ни в чем, что ее забрали в руки, и прочее, все столько же утешительное для той, которая подала совет и настояла, чтоб ему последовали для общего спокойствия… Притом Любовь Сергеевна была как-то мелко подозрительна; ей мерещились какие-то семейные уговоры, "партии", хотя, казалось бы, мудрено разделить еще на партии такое немногочисленное семейство, как она и ее три дочери, из которых одна была ребенок, а другая вечно всего трепетала. Но Любовь Сергеевна так опасалась, так не была ни в ком уверена, что возвышалась даже до подслушивания…
Оставшись одна, поплакав, она обошла опять весь дом, послушала у дверей возлюбленного сына, посмотрела в окно и еще грустно поохала, увидя полосы света, падавшие сверху, из окон мезонина, где жили дочери. Ей показалось, что они о чем-то совещаются… Пожелав, чтоб они сами рано или поздно изведали, каково ей, она покойно заснула.
III
Наутро Катя была внезапно, спросонка, обрадована известием, что Александр Васильевич приехал и уже сидит в зале, один. Поскорее одевшись, она побежала к нему.
— Как же это не стыдно? Я ждала вчера до полночи! — вскричала она, обнимаясь с ним. — Не случилось ли с тобою чего-нибудь?
— Случиться ничего не случилось, — отвечал Иванов, — а я ночевал на дороге, верстах в пяти отсюда, в Высоком; меня везти не взялись в темноту. Ну, как поживаешь? К вам брат приехал?
— А ты почему знаешь? — спросила Катя.
— Люди ваши сказали. Да в городе давно знают, что он приехал; у нас в палате говорили.
— Вам в палате до него какое дело?
— Как же не знать! Такой важный человек! — отвечал Иванов. — Вот что я скажу тебе, милочка: напой меня чаем, позволь покурить, и потолкуем.
— Чай еще рано; братец не вставал, — возразила Катя.
— Что за беда? Попроси; няня похлопочет…
— Нет, нет, нельзя; что прежде можно, того теперь нельзя; теперь ни я, ни няня, никто не смеет распоряжаться: как маменька прикажет, как братец прикажет…
— Делать нечего. А как я прозяб! Знаешь, изморось какая-то идет, холодно и ветер…
— Душечка моя! а шинель на тебе холодная?
— Я меховой воротник пришил: вот ты посмотришь, очень хорошо. Теплую еще не скоро сошью.
— Саша!.. — сказала Катя, молча поглядев на него несколько минут, в течение которых у нее начали навертываться слезы на глаза.
— Что?
— Саша, мы с тобой вовсе не миллионщики…
— Вот новость сказала! Так что ж?
— Как что ж? Нехорошо.
— Ты, кажется, хочешь плакать? Что это такое? Стыдно! Полно, милочка; пожалуйста, полно; иначе ты меня огорчишь, ты меня лишишь бодрости… право, полно!
Иванов очень серьезно успокоивал свою будущую подругу.
— Ты знаешь, что моя обязанность о тебе заботиться… И с чего тебе это вдруг пришло в голову? Во-первых… давай считать: у тебя есть приданое?
— Есть.
— У меня есть дом, — разве это мало?