Каким сладким покоем полно его лицо, когда, низко склонившись и весь дрожа, режет он дерево. Шагнул отец Янарос, нагнулся, посмотрел через плечо монаха – и с трудом удержался от крика: что за чудо, какая умелая, терпеливая, уверенная рука! Вырезанное из кипариса Второе Пришествие – как живое: множество лиц, одни полны ужаса, другие – блаженства. Посреди – Христос, у Его ног – Пречистая, по бокам – два ангела с огромными трубами Воскресения.
«Благослови, отче!» – громко сказал отец Янарос, приветствуя монаха. Но тот, погруженный в творческие муки, не слышал.
Отец Янарос открыл глаза: спустилась ночь; стеклянная лампадка, висевшая перед, иконой Св. Константина, освещала тусклым светом длинную узкую келью, Второе Пришествие на коленях у старика, золотую связку айвы на балке. Тишина, деревня ещё спит. В узком окошке серебрится призрачным светом свежевыбеленный купол церкви и сверкают над ним на маленьком клочке неба две большие звезды.
Снова закрыл глаза отец Янарос, вернулся на Святую гору в келью Арсения. Какими спокойными, безмятежными были их беседы, сколько дней и ночек провел он рядом с ним. Как молния пролетели они!
Да, вот так будут – проходить часы, дни, века в Раю. Пролетали часы за часами, а две души порхали перед лицом Божиим и ворковали, как голубки.
– Как ты живешь здесь? Совершенно один... Как только можешь… – сказал ему однажды отец Янарос, глядя сквозь апельсиновые деревья на море. Им уже овладело желание покинуть монастырь. – И много уже лет ты здесь, отец Арсений?
– Мне было двадцать, когда впервые переступил порог этой кельи, отец Янарос, – ответил тот, – вошёл в неё, как шелковичный червь в кокон. Это – мой кокон, – добавил он, помолчав, и указал на келью.
– И тебя она вмещает?
– Вмещает, потому что здесь есть окошко, и я вижу небо.
Наступала ночь, проходила полночь, и отец Арсений, дрожа от нетерпения, снова хватал свой хрупкий, ювелирный инструмент и, молча склонившись над кипарисовой доской, торопился запечатлеть божественные видения, прежде чем они исчезнут, больше уже не разговаривал.
Однажды вечером пришел из монастыря Лавры монашек передать заказ; а они сидели и разговаривали, и вдруг услышали, что кто-то за их спиной вздыхает. Обернулся отец Янарос и увидел монашка, сидевшего на корточках и жадно слушавшего их разговор.
– Ты что здесь подслушиваешь? – спросил он. – Что-нибудь понимаешь?
– Ничего не понимаю, – ответил монашек, – но одной лишь милости прошу у Господа: век так сидеть и слушать, как вы разговариваете. Это и есть Рай.
Стеснило дыхание у отца Янароса, снова вспыхнуло в нем желание уйти, взять с собой Бога и уйти! Здесь, в Кастелосе, душа его гибла, каждый прожитый день вырывал еще одно перо из ее крыльев.
Он боролся с людьми, кричал с церковного амвона, кричал на улицах – всюду, где видел людей. Столько лет кричал – а чего добился? Прекратилось ли зло? Уменьшилось ли? Может, они побросали ружья и больше не убивают? Стал ли один из них, хотя бы один, лучше? Хоть одна женщина, хоть один мужчина? Никто. Уйти, уйти. Взять с собой Бога и уйти!
Он уйдет и найдет Арсения. Жив ли тот еще, держит ли еще резец, воссоздающий в дереве лик его души? Он построит рядом с его кельей келью для себя, свой собственный кокон в пустыне. И не будет видеть в окне ни апельсиновых деревьев, ни моря – один клочок неба. И будет приходить иногда в келью к отцу Арсению, и будут говорить они о сладких слезах, что струятся из глаз человека в пустыне... Единственный его друг, единственный человек с чистой, ясной совестью, встреченный им на Афоне. Сколько раз в этом аду, в Кастелосе, представал он перед ним, и утешалась на мгновение душа. «Пока в мире есть такие души, – думал он, – мир будет стоять и не рухнет. Отец Арсений – столб, удерживающий мир над бездной...»
В то время, как отец Янарос думал о своем друге, опершись руками на Второе Пришествие, которое тот подарил ему, и представал перед ним, словно старая святая фреска, Афон, – пришёл сон и унес его. И приснилось ему: протрубила труба Второго Пришествия; зашевелилась, вспучилась земля, и стали вылезать из нее, как черви после дождя, все в грязи, бесчисленные тысячи умерших. Они обсыхали на солнце, твердели их кости и снова одевались плотью; в пустых глазницах появлялись глаза, во рту зубы, а грудь их заполнялась душой. И все они, торопясь и задыхаясь, устремлялись ко Христу, и выстраивались длинными рядами, одни – справа, другие – слева. А Христос сидел посреди неба и земли на голубой, шитой золотом подушке. Простертая у Его ног, молилась Пречистая. Повернулся Христос право, улыбнулся – и сразу же открылась, вся из цельного изумруда, дверь Рая; и ангелы, розовые, с голубыми крыльями, приняли в свои объятия праведников и с пением повели их по цветущим тропинкам в Дом Божий. Повернулся тогда Христос влево, свел брови – и сразу поднялся вопль, и бесчисленные бесы, хвостатые и рогатые, с раскаленными вилами в руках, погнали, будто скот, грешников, чтобы сбросить их в Ад. Услышала Пречистая их вопли, заболело о них Ее сердце.