На мгновение рассеялись в душе тучи, ушел кошмар, душивший его всю ночь. Он уже собрался войти в церковь –приготовить крест к вечерней службе: ему принесли из Прастовы полевых цветов для креста Христова и для Плащаницы. Он открыл дверь, заглянул внутрь. Из окна лился свет и падал на икону Христа, справа в иконостасе. Он разглядел спокойное лицо, белокурую бороду, руку с длинными пальцами, державшую зеленую сферу –Землю. И быстро закрыл дверь, словно устыдился предстать перед Ним в таком смятении, снова сел на скамью.
Послышались шаги на дороге. Отец Янарос обрадовался: отвлечется немного от мыслей. Он пригнулся к воротам, выглянул на улицу. Мимо проходила толстая коренастая женщина – босая, усатая, в лохмотьях, с вязанкой дров за спиной. Растрепанные седые волосы её были перехвачены широкой красной лентой, словно у юной девушки. За нею бежало двое ребятишек, они бросали в нее камни и насмешливо распевали:
– Хочу мужа, хочу сегодня! Хочу мужа, хочу сегодня!
А несчастная старуха, согнувшись под тяжестью дров, шла, опустив глаза к земле, и молчала. Отец Янарос покачал головой, сердце его сжалось от жалости.
– Бедная Поликсена, – пробормотал он, – от долгого девичества повредилась ты в уме и стала посмешищем деревни, нацепила на голову красную ленту, словно брачное знамя, несчастная...
Уже перевалило за полдень; кастельянцы спали, набираясь сил, чтобы вечером прийти в церковь на Двенадцать Евангелий. Не слышно было ни человека, ни собаки, ни птиц; только изредка доносились из нескольких домов тихие заунывные звуки, словно пчелиное жужжание. Это плакали жены, матери и сестры мужчин, убитых позавчера, в Великий вторник; они еще причитали над ними – тихо, устало.
И снова мучительно сжалась грудь у отца Янароса, снова полезли в голову слова нежданного гостя – вчерашнего монаха. И чем больше он думал, тем больше уверялся в том, что не человек это был в монашеской рясе и с железным крестом на груди. Так глухо он стонал, и в келью вошел весь в крови, а потом вдруг бесшумно исчез в ночи. Конечно же, это был искуситель. А какие слова нашел он для него! Нет, в самом деле, только лукавый антихрист мог так искусно их сплести. Потому что ничего так не желал отец Янарос, в самых тайниках души, как именно этого: разрушить этот несправедливый, подлый мир. Но разрушить руками Христа.
Снова и снова перебирал он в памяти его слова, и они смущали его. Правильными казались они ему. Но снова кто-то в нем восставал и говорил «нет».
«Нет, нет – кричал в его душе голос. – Это новое слово, что возвещают партизаны, – нет, не от Бога оно. Если бы их предводитель действительно был Утешителем, не говорили бы они с таким жаром о чувственных благах: что будем есть, как поделим прибыли, как перебьем своих врагов. Ты когда-нибудь слышал, чтобы они говорили о небе? Их. глаза прикованы к земле: сначала набить брюхо, говорят они, набить все желудки в мире, а потом посмотрим. Брюхо – вот главное для них, а не сердце, не вечная жизнь. Так что ж это, за Утешитель?»
Отец Янарос застонал, надолго задумался. Часто, когда оставался он один в церковном дворе, среди могил, его ум погружался в раздумья. В этой глухой деревушке своим упрямым разумом, что дал ему Бог, пытался он разгадать тайну того, что зовется жизнью, смертью и Вышним миром. А сегодня слова монаха мучили его, и тихо стонал он на скамье, и пот стекал у него со лба.
– А если правда? Если правда? – бормотал он. –Тогда давай, отец Янарос, вставай, вперёд. Надевай патронташ, иди в горы, найди Утешителя и воюй рядом с ним.
Но снова взмывал в нем голос, не давая ему встать и уйти. «Нет, нет – кричал голос. – Не будь легковерен, отец Янарос, не решай наобум! Если будет, набито брюхо, захочет ли тогда душа, сможет ли оторваться от сладости пищеварения? Счастье на земле никогда не ведет к небу, счастье – ловушка Сатаны, земной рай –творение дьявола. Сколько раз говорить тебе это, отец Янарос? Дьявол – предводитель счастливых, довольных, сытых. Христос –предводитель несчастных, смятенных, голодных. Осторожно, отец Янарос!»
Но только откинул он голову, довольный тем, что разгадал ловушку и не поддался на соблазн искусителя, как вспомнилась ему вдруг (а, может, и это был искуситель, в ином обличье?), вспомнилась ему давняя беседа – там, в своей деревне, на благословенном морском берегу – с одним старым рыбаком.
Был август месяц. Сиял тот день точь-в-точь как сегодняшний, словно только что вышел из рук Божиих. Утро. Благоухало море, дул легкий ветерок; две бабочки, белые, с оранжевыми пятнышками, гонялись друг за другом, – порхали над прибрежной галькой. Шёл отец Янарос босиком по песку, распахнув одежду на груди, и пел громким голосом свой любимый кондак: «Взбранной Воеводе победительная...», победно гремевший когда-то во всех византийских храмах, когда Взбранная Воевода Дева избавила царство от рук варваров... Шёл отец Янарос, распевая этот кондак, и пришёл к бедной хижине, где жили двое братьев, очень любивших друг друга и никогда не разлучавшихся. Один – рыбак, другой – горшечник. Был у горшечника гончарный круг, месил он глину, швырял ее на круг и придавал ей любую форму, какую только пожелает его сердце. Отец Янарос устал и присел побеседовать с ними. Один в это время как раз месил глину, а другой складывал сети, собираясь отправиться на рыбную ловлю.