– Разве ты Его видел? Ты Его видел, учитель? – взволнованно спросил священник. – Ты говоришь так, как будто знаешь Его.
– Я вижу Его иногда, – ответил тот, улыбаясь.
Отец Янарос перекрестился.
– Господи, помилуй, – сказал он, – не понимаю я.
И только когда учитель ушел, дошло, наконец, до отца Янароса: понял он, что учитель говорил о Ленине.
Перед этой убогой дверью он теперь и остановился. Постучать? Или не надо?
А учитель тем временем лежал в постели и смотрел, как жена его, склонившись у очага, разводит огонь, смотрел на маленького Димитракиса, единственного своего сына. Тот сидел у очага с букварем на коленях и читал по складам.
Черный, с рыжими пятнами кот, отощавший, весь в болячках, свернулся в клубок у очага и довольно мурлыкал. Снаружи, за порогом, лаяли собаки, открывались и закрывались двери, далеко разносился стук башмаков по камням. А в доме стояла полная тишина. Только бледный, чахлый мальчик, склонившись над букварем, тихонько читал по складам. Ноги его уже стали опухать, глаза увеличились.
Учитель закрыл глаза; вдруг этот покой, царивший в доме, испугал его. Мало дней уже оставалось ему. Он это знал: изо всех сил сдерживал кашель, чтобы не пугать жену, и тайком сплевывал кровь в красный платок.
Он был болен, при смерти. Он знал это, но этот покой и мир дома казались, ему счастьем, и он испугался. «А вдруг, – подумал он, – какая-то огромная беда нависла над моим домом...» Он посмотрел на жену – раньше времени состарилась, печальная, молчаливая, в черном платке на голове. Столько лет билась она с нищетой, со страхом, с болезнью... Потом повернулся, остановил взгляд на единственном сыне: бледный, и у него уже стали опухать ножки от голода. Сердце его оборвалось. «Мы приговорены, – подумал он. – Но неужели дети наши не увидят хоть капельку радости? Мы наполнили своими телами рвы, чтобы они могли пройти. Пройдут ли? Удастся ли Димитракису закончить букварь? Дадут ли ему? Каждый день убивают детей и женщин в Кастелосе, в Кастелосе и в Греции, в Греции и во всем мире. Это – конец старого мира, это начало нового. Наше поколение оказалось меж двух этих жерновов, и они перемалывают нас: нашу плоть, кость, души... “Прими мое проклятие и родись в великое время”. Это китайское проклятие пало на нас. В чем заключается мой долг? Превратить проклятие в благословение. Очень трудно это, очень тяжело!.. Взываю к вам, гордые добродетели человеческие: чистота, упрямство, мужество – помогите нам!»
Закрыл учитель глаза и погрузился в раздумья. Страдания и надежды… Сколько раз переполняли они его сердце, сколько раз покидали его. Годы и годы страданий... Годы и годы надежд... Он открыл глаза, посмотрел на сына и жену, посмотрел на деревню и Грецию. Окинул мысленным взором весь мир. Сколько надежд, сколько страданий. Всегда ли таким был человек, или это сейчас, когда рушится мир, умножились его страдания?
И снова сегодня пришел ему на ум древний погребенный город. Мир сегодня – точно такой, как тот город. И ужаснулся учитель, и вместе с тем обрадовался, вспомнив, как ели, жирели, наглели и гибли цивилизации.
Кладовые в Помпее были полны; женщины были бесстыжие, чисто вымытые, бесплодные; мужчины – купцы и ученые – были хитрые, насмешливые, усталые. Боги – их тут было как собак нерезанных –– греки, африканцы, азиаты – вся эта жалкая развратная свора ни во что не верила, была алчной и трусливой и делила между собой, хитро ухмыляясь, людские приношения и души. Город лежал распростертым у ног Везувия и беззаботно хохотал.
Вот земля сегодня – Помпея накануне извержения. Зачем нужна такая земля с ее никчемными женщинами, с ни во что не верящими мужчинами, с ее мошенничеством, болезнями? Зачем живут все эти хитрые купцы, зачем подрастают все эти избалованные дети, которые усядутся там же, где сидели их отцы: в кабаках, театрах, публичных домах? Вся эта косная материя преграждает путь духу. Тот дух, что был у этих поколений, истрачен ими на создание великой культуры: идеи, картины, музыку, науку, технику. Теперь он улетучился. Их назначение исполнено, настал час им исчезнуть. Пусть придут варвары и проложат новое русло духу.
Толпы, страдавшие и голодавшие, бросаются к накрытому столу, за которым сидят хозяева, разморенные, отяжелевшие от обильной еды и питья. Священный миг: хозяева вдруг слышат шум, оборачиваются, сначала смеются, потом бледнеют, беспокойно вытягивают шеи, всматриваясь, и видят: их рабы-рабочие, лакеи, няньки, кухарки – их рабы идут в атаку. Священный миг! Все величайшие подвиги мысли, искусства, труда родились во время этого стремительного восхождения человека.