Сорок лет прожил Бен Иегуда с того дня, когда врачи решили, что жить ему осталось два-три дня. И только тогда, когда увидел он, что его великая идея ходит по улицам, словно живой человек, он разжал зубы и выпустил свою душу.
Открыл учитель глаза, лицо его просветлело. «Вот что значит верить! – подумал он. – И если такая сумасбродная идея победила, то что говорить о нашей идее. Я слышу, как трещат устои мира». Он застонал: «Удастся ли мне увидеть избавление? Увижу ли я справедливость на земле?» Вся его жизнь молнией пронеслась перед глазами. Он был учителем в Янине, его схватили, бросили в тюрьму; побои, сырость, голод изувечили его тело; вышел он из тюрьмы развалиной и приехал сюда, к себе в деревню, умирать. Он каждый день был при смерти, но вспоминал Бен Иегуду и держал зубами свою душу – не умирал. И когда видели друзья его бледность и пугались, он вспоминал Бен Иегуду и говорил им, улыбаясь: «Как я могу умереть, когда у меня есть великая идея? Не бойтесь!»
Вдруг учитель насторожился: кто-то остановился у калитки. Жена его встревоженно вскочила: кто бы это мог быть? Вышла неслышно босиком во двор, прильнула к щели в калитке, увидела рясу, бороду, все поняла. Вернулась в дом.
– Отец Янарос, – тихо сказала она. – Открыть ему?
– Не открывай, – ответил учитель. – Снова заведет речь о Боге. Надоело.
Оба затаили дыхание, ждали... Вскоре послышался шум удаляющихся шагов.
– Жаль человека, – сказал учитель. – Ходит, как потерянный.
Учитель засунул руку под подушку, достал измятую тетрадку, которую ему принес вчера тайком Стратис, солдат. «Мне поручил Леонидас передать ее тебе, учитель. Ты, говорит, знаешь, кому ее отослать», – сказал Стратис. Глаза его наполнились слезами, он смутился и ушел.
Учитель покачал головой. «Ушел и он, – пробормотал он, – жалко ребят. Не за великую идею погибают». Леонидас был его дальним родственником по матери, что была родом с Наксоса. Иногда он тайком приходил к нему, и они беседовали. Еще зеленый, не оперился, в голове одни мечты. Любил он девушку, говорил о ней и краснел. Она тоже была студенткой. И в первый день, когда они познакомились, отправились в поход за город и носились там, как новорожденные козлята. Нежная зеленая травка, пахло сосной и горячими камнями, цвел миндаль, уже прилетели первые ласточки. В полдень, когда стояла сильная жара, расстегнула девушка блузку, и между двух древних колонн показалось прохладное многогрудое лоно, вечная любовь человека – море. Как таинственны юность, любовь и море – эти три прекрасные сестры Хариты! С той минуты, как увидел он море между колонн, держа в своей руке руку не знакомой ему до вчерашнего дня девушки, почувствовал он, что и его сердце, и трава, и море, и вечность – одно. Получила смысл его жизнь; он взглянул вокруг себя и увидел удивительный новый мир: порхали огромные – больше ладони – бабочки; земля издавала аромат жаркой плоти, бедра гор маняще сверкали, словно женское лоно.
Полистал учитель измятую тетрадку, и руки его задрожали: словно приподняли камень со свежей могилы. Только позавчера пробила ему сердце пуля, и он повалился на землю, к ногам Стратиса. И тот взвалил его на спину, чтобы не достался партизанам, и отнес его в Кастелос. И его похоронили. Только и успел достать из-за пазухи тетрадку и передать ее Стратису.
Почерк мелкий – где ручкой, где карандашом. Иногда буквы почти не видны, расплылись, точно капнула на них слеза; несколько страниц залиты кровью.
Поднял учитель голову.
– Жена, – сказал он, – если кто постучится, не открывай.
VII
.
25 января. Сегодня утром мы нашли у ущелья трёх замерзших солдат. Ноги торчали из-под снега, поэтому мы их и обнаружили. С ними был один партизан, в летнем хаки, без куртки, босой. Он был ранен в ноги и тащился вместе с солдатами. И все четверо, крепко обнявшись, прижимались друг к другу, чтобы согреться.
29 января. Любимая моя, сегодня ночью я видел самый удивительный и несуразный сон, какой когда-либо мне снился. Я не могу понять, что он значит, но сердце у меня все еще не на месте. Представляешь, мне снилось, что я был маленькой рыбкой и рыбка эта кричала.
Я как будто бы был в море, глубоко под водой, и слышал, как какая-то мелкая рыбёшка, вся исполненная гнева, кричала что-то Богу. Я видел, как она разевала рот; я не слышал ни звука, но понимал, что она говорит, как понимают немых, и ее слова, полные гнева, вспыхивали в моем мозгу. Она в ярости щетинила свои слабенькие плавники и кричала Богу: «Тебе следовало бы давать силу тем, кто прав, а не тем, кто неправ. Вот тогда Ты Бог!». Наверное, ее обидела большая рыба, и она взбунтовалась и упрекала Бога. А Бог ей отвечал, но я не слышал ни голоса, ни слов. Я видел только, как время от времени над рыбешкой вскипала и пенилась вода, и тогда ее волчком вертело в водовороте. Но только успокаивалась вода, как рыбёшка снова поднимала голову, и я слышал те же слова в мозгу: «Тебе следовало бы давать силу тем, кто прав, а не тем, кто неправ. Вот тогда Ты Бог!»