Марио, любимая, если мне долго еще придется пробыть в этих диких горах, я тронусь. Мне надо думать о тебе, моя Марио, думать и день и ночь, чтобы не сойти с ума.
1 февраля. Сегодня весь день я был с тобой, Марио. Весь день я вдыхал неуловимый сладкий аромат, будто расцвел во мне миндаль. Как в тот день, помнишь, год тому назад? 1 февраля? Когда я впервые тебя встретил! Помнишь, мы отправились в Суний посмотреть на храм Посейдона? Мы взяли с собой немного хлеба, много-много апельсинов и Гомера. Цвел миндаль; земля была покрыта нежной молодой травой; новорожденные козлята прыгали по теплой земле, и сосны – ты помнишь? – благоухали, словно мёд. А над нами в высоте стояло солнце и согревало нас. Две маленькие счастливые букашки бродили среди камней, а Гелиос-отец взирал сверху и любовался нами.
На тебе была розовая весенняя блузка и белый бархатный берет, из-под него выбивались два непокорных локона, игравшие на ветру. Мы шли быстро-быстро. Каким молодым, каким девственным был мир, какими зелеными были деревья, каким голубым – небо, полное любви! Как я состарился за один год! Тогда не было в моей жизни еще ни одного убитого, а теперь горы трупов, и я сижу на них, и сердце у меня окаменело. Помнишь, мы говорили о Гомере, и нас раскачивали, будто волны, его бессмертные стихи. Какое это было счастье! Вдруг ожило в моем сердце Священное Писание, Ветхий Завет нашей расы – Гомер. Мы чувствовали, как великая песнь входит в нас, как смеется она и рокочет, будто море. Среброногая Фетида выходила из священного Средиземного моря, держа в руках сверкающие – медь, золото, божественный чекан, – новые, только что из рук Бога, доспехи для своего сына. Что за украшения нанес на них своим мудрым искусством хромоногий бог! И мы держались за руки, и, стоя под соснами, в потоках весеннего солнца Аттики, глядя в море, громко, во весь голос, читали божественные строки:
И вначале работал он щит и огромный, и крепкий,
Весь украшая изящно; кругом его вывел он обод
Белый, блестящий, тройной; и приделал ремень серебристый.
Щит из пяти составил листов и на круге обширном
Множество дивного бог по замыслам творческим сделал.
Там представил он землю, представил и небо, и море,
Солнце, в пути неистомное, полный серебряный месяц,
Все прекрасные звезды, какими венчается небо:
Видны в их сонме Плеяды, Гиады и мощь Ориона,
Арктос, сынами земными еще колесницей зовомый;
Там он всегда обращается, вечно блюдет Ориона
И единый чуждается мыться в волнах Океана.
Там же два града представил он ясноречивых народов:
В первом, прекрасно устроенном, браки и пиршества зрелись.
Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске,
Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают.
Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются
Лир и свирелей веселые звуки; почтенные жены
Смотрят на них и дивуются, стоя на крыльцах воротных.
Помнишь, мы без устали повторяли вновь и вновь бессмертные строки древнего нашего Деда. Мы смотрели, как мощным потоком вливались они в море и терялись в нем. Любимая моя, какой прекрасной, какой простой и доброй могла бы стать жизнь! Год назад, в тот бессмертный день, я был с тобой, и сердце мое переполняла любовь к последней букашке, а теперь я, тот с самый я – в эпирских горах, с винтовкой в руках, и убиваю людей! Нет, нет, мы еще не имеем права называться людьми.
Мы перестали быть обезьянами, но еще не стали людьми, мы на полпути... И все же мое сердце тает от любви, Марио, и цветет, как миндаль. Оно помнит Гомера и знает, что такое человек и вечность.
2 февраля. Я проснулся – во мне еще цвел миндаль, а кровь ритмично билась, выпевая мелодию, полную радости, печали и тоски по прошлому – это было твое имя, Марио. Оно парило, кружилось и взмывало, словно чайка в море. Ах, если бы у меня было время, время и силы! Переложить эту ритмичную мелодию в слова, в ударные и безударные слоги – в стихи! Ах, если бы нас оставили в покое на сегодняшний день, и я бы взял в руки клочок бумаги и карандаш!
Но труба протрубила тревогу, мы схватили винтовки. Это партизаны высунули нос с Эторахи, где они сколько месяцев сидели, окопавшись, а мы не могли выманить их оттуда. И вот опять надо убивать и гибнуть! Сейчас, когда я тебе пишу, уже ночь; мы вернулись измученные, в крови. Снова погибло немало народу – и у них, и у нас. И ничего мы не добились, ни мы, ни они. Зря пролилась кровь...