Налетели мы все на Стратиса, целовали его, обнимались и целовались друг с другом, кричали от радости; одни плакали, другие смеялись и плясали. «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» –кричали мы. Какое ослепление, какое безумие – столько лет убивать друг друга! Да здравствует Греция!
Стратис подбросил к потолку фуражку.
– Пойдем все на улицу, ребята! – закричал он. – Соберем сходку, ударим в колокола, кликнем попа, пусть возьмет Евангелие, и вернемся все вместе сюда, отслужим благодарственный молебен.
Мы высыпали на улицу, все пели Гимн. Стали открываться двери, окна, высовывались кастельянцы.
– Что такое, ребята?
– Кончилась война, братья, издохла, отправилась к чертям! Вывешивайте флаги, расстилайте скатерти на крышах, выкатывайте бочки. Выпьем! Кончилась война!
Выбегали крестьяне на улицы, крестились; выходили на пороги женщины и девушки, хлопали в ладоши.
– Слава Богу, земляки, слава Богу!
Отец Янарос, кряжистый старик, удалая голова, храбро воевавший во время албанской войны – у него вся грудь была в ранах – выскочил из церкви, простирая к нам руки.
– Что я слышу, дети мои? Кончилась война?
– Надевай епитрахиль, батюшка, –закричал ему Стратис. –Бери Евангелие и пойдем поздравим капитана. Ты нам скажешь проповедь, мы крикнем «ура!». Умерла, издохла война, батюшка. На свалку ее поганые кости!
И Стратис насмешливо затянул: «Последнее целование дадим...». Священник перекрестился, в глазах у него стояли слезы.
– Мир? – сказал он. – Неужто мир, дети? Повторите-ка еще разок, порадуйте старика!
– Мир! Мир! – грянули мы. – Надевай епитрахиль!
Прибежал Митрос, весь перепуганный.
– Эй, что происходит? – закричал он. – Что случилось?
– Митрос, сокол ты наш, война кончилась! Отправляйся прямо в постельку к женушке Митрихе!
Митрос открыл рот, сердце у него остановилось.
– Ой, говорите правду! – сказал он, наконец. – Кончилась война, проклятая? Кто вам сказал?
– Радио.
Подскочил тут Митрос, захлопал в ладоши, пустился в пляс.
– Да здравствует Румелия! – закричал он. – Эй, беритесь за руки, братья, спляшем! Смерть смерти!
Человек пять-шесть солдат схватились за руки и с песнями и криками стали отплясывать цамикос10.
Тут вышел священник в шитой золотом епитрахили, с тяжелым серебряным Евангелием в руках.
– Во имя Господне, – сказал он. – Вот это настоящее Воскресение! Пойдем!
Мы двинулись вверх по склону, а за нами вся деревня, мужчины и женщины. Мы стучали в двери, кричали: «Выходите! Выходите!»
Я шел впереди рядом со Стратисом, а в мыслях уже был далеко отсюда – я уже был в Афинах, стучался в дверь твоей комнатки, Марио, ты мне открывала, видела меня на пороге, протягивала руки, а я наклонялся и целовал тебя в затылок, в ямочку на щеке, хотел заговорить, но не мог: душило волнение. Многое хотел я тебе сказать; поедем, Марио, на Наксос, как мне снилось, получим благословение у моих родителей, отпразднуем свадьбу в саду деда, в Энгарес, под апельсинами и гранатами... Вот что кружилось у меня в голове, и душа моя порхала вокруг тебя и садилась тебе на волосы, словно большая бабочка.
И вдруг Стратис остановился, поднял руку.
– Эй вы, стойте! – крикнул он. – Хочу вам что-то сказать.
Все остановились и посмотрели на него.
– Все это неправда! – крикнул, он. – Ложь! Первоапрельская шутка! Поздравляю дураков с Новым Годом! – сказал он и припустился от нас бегом, хохоча во все горло.
Мы так и застыли, ошеломленные, колени у нас подкосились. Священник опустил голову, застонал и, не сказав ни слова, снял епатрахиль, завернул в нее Евангелие и побрел назад к церкви. Этот молодцеватый поп вдруг сгорбился и еле волочил ноги... Мы молча разбрелись, и никогда еще война не казалась нам столь невыносимой! Скрылось из глаз все то, чему мы радовались: матери наши, дома, любимые жены – и мы снова вернулись в грязную казарму к винтовкам.
3 апреля. После позавчерашнего дня жизнь у нас потяжелела. Словно блеснуло молнией счастье, протянули мы к нему руки, а оно исчезло. Мы увидели, что нет в мире дела проще – стать снова людьми, но дело это не было сделано, и мы снова оскотинились. Какая невидимая сила – не знаю, как ее назвать – держит нас в когтях и играет нами, и я еще не знаю, слепа она и безмозгла или она – всевидящее око и всеведущий мозг...