– Пречистая! – вскричал отец Янарос, протягивая руки к треснувшей иконе. – Желтых людей на краю света Ты пожалела, и не жалко Тебе здесь, перед Тобой, в Кастелосе, умирающих детей? И не протянешь руку, не обнимешь колени Сына Твоего, чтобы Он положил конец злу, Пречистая?
Снова повернулся отец Янарос ко Христу, ждал. Христос смотрел на него, улыбался и не открывал рта. Пчела влетела в раскрытую дверь алтаря и с жужжанием вилась над цветами Плащаницы.
Он испуганно осмотрелся: посреди церкви – Плащаница, украшенная миртом, розмарином и полевыми цветами, а ни них покоится вышитый дорогими шелками мертвый Христос. Великая пятница. Он ждет, спокойный и уверенный, воскресения. Подошел отец Янарос, склонился над Плащаницей, словно над могилой Христа, и вдруг крикнул, громко, пронзительно:
– Грек мой, Грек, почему Ты хочешь убить Свою Мать?
Вся его душа покинула тело и замерла в ушах, в глазах, на кончиках пальцев – ждала. Ждала чуда. Не может быть, чтобы не раздался голос, не может быть., чтобы Бог не снизошел до ответа человеку. Он ждал, ждал. Ничего. Воздух нем, глух Вседержитель, мертв Христос, во всей вселенной отец Янарос один.
И тогда взметнулся гордый ум, прорвался неудержимый гнев, и вскинул отец Янарос руку.
– Раз так, – закричал он, – то и воскресения не будет! Лежи на Плащанице и жди. Воскреснешь вместе с Грецией, слышишь? Иначе – воскресения не будет! Ничего другого я не могу сделать, но я иерей, и эту власть имею и сделаю так. И даже если Ты поднимешь руку и низвергнешь меня на дно ада вместе с Иудой, даже тогда – это говорю Тебе я, отец Янарос, – здесь, в Кастелосе, в Халикасе, в Прастове, в трех этих деревнях, над которыми простирается моя епитрахиль, – воскресения не будет!
Еще не отзвучали богохульственные слова, как в алтарной нише, где было изображено Поклонение Ангелов, раздался стук осыпавшейся штукатурки. Весь содрогнулся старик, решил, что шевельнулся один из Ангелов, повернулся к нему, сдвинул брови и грубо прикрикнул:
– Тебя это не касается! Ты ангел, ты не можешь страдать, ты не волен согрешить, ты заточен навеки веков в Раю. А я человек, существо из плоти и крови, которое страдает, грешит и умирает. Хочу – войду, хочу – не войду в Рай. И не маши мне тут крыльями, не хватайся за меч! Человек говорит с Богом, тебя это не касается!
Повернулся отец Янарос к иконе Христа. Голос его вдруг радостно окреп:
– Господи, одни мы с Тобой это знаем, ангелы не знают. Мы с Тобой одно. Мы стали одно, помнишь, в тот святой день в Иерусалиме. Близился миг Воскресения. Храм набит битком, люди всех рас собрались здесь – белые, черные, желтые – и ждали, затаив дыхание, когда сойдет святой свет. Воздух потрескивал, искрился; все лица были охвачены огнем; чудо нависло над головами, словно молния. Женщины, падали в обморок, мужчины дрожали. Все глаза были устремлены на святую Гробницу, куда сойдет небесное пламя. И вдруг молнией озарился храм, сошел Бог, пал на толпу арабов и зажег пуки свечей в их руках. А меня, Господи, помнишь, охватило божественное безумие, и я стал кричать. Что я кричал? – не помню. На губах у меня заклубилась пена, у меня выросли крылья, я прыгал в воздух и вопил. Меня подхватили арабы, подняли на руки, и я полетел над головами людей, над горящими свечами; огонь охватил мою одежду, загорелась борода, волосы, брови; а мне было свежо и прохладно, и я пел свадебные песни моей родины. Закричали женщины, завернули меня в мокрое покрывало, вынесли во двор. Взяли меня священники, и три месяца боролся я с Богом и со смертью, пел, хлопал в ладоши. Никогда я не испытывал такой радости и такой свободы. Священники качали головами, думали, что я сошел с ума. Но я чувствовал, что тот огонь, паливший меня, облекавший меня, был Ты, Ты, Иисусе. «Это значит любовь! – кричал я. – Так сочетается мужчина с женщиной, а Бог с душою человека». С той поры – Ты знаешь это – мы стали одно, и я имею право смотреть Тебе прямо в глаза и говорить с Тобой, не опуская головы, я смотрю на руки мои – это Христос. Прикасаюсь к губам моим, к груди, к коленям – все Христос. Я и Ты – одно. Мы оба лежим на Плащанице, среди горных цветов и не воскреснем, пока не кончится братоубийство.
Отец Янарос весь пылал.
– Заговори со мной человечьими словами. Ты рычишь, но я не зверь и не могу понять, что Ты говоришь. Чирикаешь, но я не птица… И гремишь и мечешь молнии, а я не туча... Говори со мной человечьими словами.
Снова раскрыл он свой бесстыжий рот – и вдруг ноздри его вздулись: воздух наполнился серой. Испугался старик, забыл дерзкие слова, весь сжался.