– Сучка? – возмутилась девушка. – Стыда у тебя нет, учитель. Батюшка – святой человек, хоть он и не с нами.
— Товарищи, не пугайтесь. Я сейчас вам рассказу, и вы все поймете. Отец мой был пастух. Я тогда еще маленьким был, но то, что я вам сейчас расскажу, произвело на меня страшное впечатление и навеки врезалось в память. Была у нас белая сука, сущий зверь, сторожила наше маленькое стадо. Однажды ночью пришел в кошару волк и сошелся с сукой. И с той ночи пускала его сука к овцам и не лаяла. Увидел отец, что не хватает одного барашка, потом другого, а сука-то была в кошаре. А он не слышал, чтобы она лаяла. «Чудо какое-то, – говорит отец, – ничего не понимаю». Взял он как-то ночью ружье, сел в засаду – и что он видит! Около полуночи слышит: вскочил волк в кошару, а сучка ни звука, подняла только голову и вертит хвостом.
Прыгнул волк на овец, но отец выстрелил и бросился на него с топором. Волк, наверное, был ранен, потому что убежал, воя. Схватил тогда отец дубинку и измолотил суку нещадно. Хотел убить, а потом пожалел, открыл дверь и выгнал вон.
Уже рассвело. Сука бежала с воем, бежала, добежала до перевала и там остановилась. Куда идти? Впереди – лес с волками, сзади – мой отец с дубинкой. Куда ни пойдет – пощады не жди. Три дня и три ночи выла она меж волков и овец. Годы прошли, уже стареть начинаю, а до сих пор помню ее вой, и мурашки бегут по телу. На четвертый день замолкла. Пошел отец на перевал и нашел ее мертвой. Издохла.
– Ну и что, учитель? – спросила девушка. – Что ты хочешь этим сказать?
– Сучка эта, товарищи – ответил учитель уже без смеха, с горечью в голосе, – сучка эта – душа отца Янароса. Вот так же воет и он между красных и черных. И издохнет. Жаль его душу!
Священник не проронил ни слова. Но острый нож вонзился ему в сердце. Испугался на миг: «Издохну, – подумал он, – наверно, прав учитель. Да, да, меж волков и овец, вот так и издохну, воя». Дрожь пробежала по телу, мрачное предчувствие овладело душой.
– Дети, – сказал он, – я сяду. Устал.
Нашел камень, приткнулся. А пляска тем временем уже кончилась. Скрестив ноги, расселись партизаны вокруг отца Янароса. Кое-кто достал из-за пазухи письма, что раздала им бывшая капитанша, а нынешняя командирша, как называли ее, хитро ухмыляясь и подмигивая. Одни сами читали по складам, другие звали на помощь учителя. И он присаживался рядом и читал.
Первым позвал его прочитать письма Козмас-коробейник. Когда-то, давно уже правда, был и он хозяином. Была у него с одним армянином лавка в Прастове, торговал он тканями. Но армянин надул его, Козмас разорился и стал коробейником. В те времена, когда был он хозяином, он ненавидел и травил коммунистов: «Хотят продать, подлецы, родину и Христа, – вопил он. – На мою лавку зарятся. Бей их, ребята!» А теперь, когда обеднел, заплясал и он вместе с красными: хотелось ему разрушить этот подлый мир и отомстить армянину. «Кто богат и коммунист, тот болван. Кто беден и некоммунист – тоже болван». Вот он-то и позвал теперь учителя прочитать письмо.
– Эй, учитель, – сказал он ему, – вот если бы ты у меня был в товарищах, не лишился бы я лавки!
– Тогда ты бы не был с нами в горах, Козмас. Был бы с черными в долине.
– Ты прав, учитель, к черту лавку. Но все равно на душе кошки скребут. Да ладно, оставим это, давай-ка почитай письмо.
Взял учитель письмо и стал читать.
– «Дорогой мой брат Козмас. Все у нас хорошо, слава Богу. Одно беда: все больны, то ли с голоду, то ли с лихорадки. Не донимали нас еще – тьфу, чтоб не сглазить – изверги, ни красные, ни черные. Но как стукнет дверь, так сердце в пятки. Окотилась коза наша Пеструшка принесла трех козлят. Только все трое – чтоб ей неладно! – козлики. Заходил недавно в деревню старичок с белой мышкой в клетке, предсказывал судьбу. Но мы не пошли. А матери приснилось, говорит, шел сильный дождь, а потом выглянуло солнце. Мы пошли к попу, чтобы он растолковал. “Яснее ясного, – говорит поп, благослови его, Господи, – яснее ясного – хороший, счастливый сон: Козмас, говорит, скоро вернется”. Это он, говорит, солнце».
– Я солнце! – закричал Козмас и расхохотался. – Бедная мамаша! Думает обо мне день-деньской, вот и снится.
Пошел учитель дальше, присел рядом с темнолицым верзилой. Тот растерянно и огорченно вертел в руках клочок бумаги и чертыхался от того, что не мог понять, что значат эти каракули. Но вот пришел учитель и все разобрал.
«Что ты делаешь, дурья твоя башка, в горах? Оставил меня одну-одинешеньку, рвусь я на части между домом, полем, козами и твоим отродьем. И кто тебе этой дурью мозги начинил, будь он прок- ляг? Ты мне пишешь, что воюешь за свободу. Что за чепуху ты городишь? Может быть, даст тебе, болвану, свобода чего-нибудь пожрать? Может, придет и поможет мне по хозяйству; снимет паутину в доме, вспашет поле, постирает, вычешет вшей у детей? А что ты мне обещал, бессовестный, когда брал меня замуж? Я ведь поповна, в холе да в неге выросла, а не какая-нибудь деревенщина! Так и знай: я не для такой жизни родилась! Возвращайся немедленно или я соберусь и уйду! За мной не один увивается – сам знаешь...»