Круглое, доброе лицо солнца расплылось в улыбке.
– Все в порядке, – думает оно. – Упало семя в пустыне, скоро увидим мы, как пустыня зацветет. Торговец этот, как голодный жук, летает от цветка к цветку, от шатра к шатру, от сердца к сердцу, разносит на крыльях красное семя. Прими, мое благословение! Надоело уже мне старое лицо Земли. Я ведь извозчик: езжу и езжу по одной дороге, год за годом, вижу, как одни и те же хозяева секут одни и те же спины. Так пусть же повернется колесо, пусть явятся новые лица на свет, пусть продвинется чуть-чуть вперед сердце, пусть продвинется и его колыбель – мир! Давай, торговец, давай, апостол жук, смелей! Я видело за свою жизнь тысячи таких жуков, как ты, все они нахваливали один и тот же товар, но всегда под другими именами. Вы мне нравитесь, великие сказочники! А люди, вечные доверчивые дети, верят сказке, а когда ей поверили – так всесильна, душа человека! – сказка становится правдой, на век, на два, на три, на четыре. А потом они с изумлением в глазах видят, что это сказка, громко смеются и прогоняют ее. И приходит новая сказка с новыми сказочниками, новый порыв охватывает мир. Вот так проходит и мое время... Ну, будь здоров, сказочник, хорошей тебе распродажи. Прости меня, я должно идти дальше.
Встряхнул головой капитал Дракос, окинул взглядом все вокруг себя, увидел крутые скалы, где много месяцев назад воздвиг он знамя свободы; все земли и моря сошлись на эту скалу. Много месяцев назад гора и люди соединили свои судьбы. стали одно, и капитан Дракос чувствовал, что он, будто кентавр, от пояса и ниже был этой горой. Получил капитан от нее свою суровость и дикость; гора же, казалось, обрела человеческую душу. Она действительно обрела человеческую дулу и, казалось, что, вздымаясь к небесам и глядя сверху на долину, она бросала вызов “черным шапкам”, понимая, что она не просто гора, как другие горы, а оплот свободы. Не один уже месяц человеческие руки покрывались кровью, добираясь до ее недр, высекая в ней гнезда для пушек, воздвигая брустверы, прокладывая тропки. Снаряды всю ее покрыли ранами, камни обгорели, а терновник и приземистые деревца, умудрившиеся вскарабкаться на такую высоту, превратились в уголь. Напилась человеческой крови эта гора, наелась человеческого мозга, ущелья ее засыпали человеческие кости – и стала гора оборотнем, пошла с партизанами, воевала за свободу, рычала во время боя и стращала врагов, а время от времени ее вершина извергала пламя, подавая знак другим вершинам.
– Все хорошо, все хорошо, – бормотал капитан Драное печально, – но я не выдержу, взорвусь.
Он гневно отшвырнул камень, который крошил в руке, услышал, как тот застучал по склону, отзываясь эхом в нем самом, а потом затих.
– Что за черт? – проворчал он. – Какой бес сидит во мне куда он толкает меня? Всю мою жизнь он правит мною, он, а не я. Свобода, говорят, да какая тут свобода? Он один свободен, бес, что сидит в нас, а не мы! Мы для него лошаки, а он оседлал нас и едет. А куда едет?
Прошла перед ним вся его жизнь, вспомнил он молодость: ел, пил, пьянствовал, обнимал, чтобы забыться. А забытья не было. Бес восставал в нем и кричал: «Стыдись, стыдись, свинья!» Он покинул родину, чтобы его не слышать, нанялся боцманом на грузовой корабль, затерялся в морях. Что это была за жизнь! Шум, рев, ужас!
Пригнул капитан Дракос голову к волосатой груди: раскололись внутри могильные камни, вырвалась на свет старая бродяжническая жизнь, ожили в нем радость, горечь и стыд его молодости. Ничто, значит, не умирает в нас? Ничто не умрет, пока мы живы? Снова застучали в висках моря, которые он избороздил, корабль, товарищи, экзотические порты: Александрия, Суэц, Порт-Судан, Цейлон, Малайя, Гонконг – грязные желтые моря, грязные желтые женщины... Снова ударил ему в ноздри тошнотворный запах мочи, специй и мускуса, которым пахли потные женские подмышки. Как он выходил на берег, свежевыбритый с подкрученными черными усами, с сигаретой за ухом, прохаживался по тайным кварталам и выбирал женщин. Он завязывал знакомство очень легко, очень быстро: подмигивал приглянувшейся ему женщине, или хватал ее за руку или смотрел на нее и ласково мычал, как теленок. Любовь для него была как игра, в которую он играл с друзьями, когда был маленьким – игра в чехарду. Человек пять-десять мальчишек-игроков подставляли спины, низко нагнувшись, а он плевал на ладони, разбегайся, молнией перепрыгивал через одного, другого, третьего, и победно приземлялся на носки.