– Принесите отцу Янаросу раки, пусть выпьет. Согреется и окрепнет.
Он повернулся к отцу, голос его насмешливо дрогнул.
– Продолжай, старик. Начал ты хорошо. Давай дальше!
– Не смейся! – гневно проговорил священник. – Нелегко мне сдать деревню, нелегко и тебе будет ее взять. Не в моих и не в твоих руках Кастелос. Он в руках Божьих, Говори с почтением.
Девушка принесла бутылку раки и два стакана, налила их.
– Я в горячительном не нуждаюсь, – сказал командир, отодвигая стакан, которые протянула ему девушка. – Дай старику.
– И я не нуждаюсь, – раздраженно сказал отец Янарос. – И что ты тут мне заладил: "старик", "старик"? Я не старик.
Они минуту помолчали. Смотрели друг другу прямо в глаза, подстерегали один другого, отец и сын, молчали.
«Нет, это не человек, это не мой сын, прости Господи! – кричал в душе отец Янарос. – Не верю я ему, не сдам деревню, уйду!»
Не на месте было сердце и у сына. Смотрел он на отца, и в глазах темнело. Чего он только не перенес от него, когда был мальчишкой, зверем неукротимом, и бился этот старик, чтобы сделать из него человека! Боялся он отца, ненавидел, однажды ночью поджег на нем одеяло, хотел сжечь. И в ту же ночь перепрыгнул через стену во дворе и убежал. И никогда больше не возвращался.
– Давай, договаривай, – взорвался он, сжимая кулаки, – И не думай, что я в тебе нуждаюсь. Я поклялся, что завтра сожгу эту деревню.
Проплыли перед глазами отца Янароса одетые в черное женщины, голодные дети, горящие дома, гниющие в горах трупы, все гибнущее эллинство. Посмотрел на рослых парней вокруг костра: одни стоял молча, не шевелясь, словно деревья, крепко вросшие корнями в землю; другие, словно звери голодные, залегшие в засаду, третьи – словно архангелы. «Что мне делать? – думал он. – По какому пути пойти? Как сделать, чтобы эти деревья, звери и архангелы болели моей болью?»
И вдруг, когда голова у него уже гудела, одуревшая от мыслей, он услышал в сердце голос Бога. Он узнал Его. Всякий раз, когда ум у него мешался, и тысячи противоречивых голосов звучали в мозгу, перекрикивая один другого, вдруг раздавался в сердце спокойный, ясный голос, Божий голос – и наводил порядок. Услышал его и теперь, отец Янарос, и окрепли у него колени. Он протянул руку, коснулся сжатого кулака командира.
– Сынок, – сказал он, и голос его задрожал. Чувствовал он, что от этого мига зависят тысячи жизней. – Сынок, хочешь, я встану перед тобой на колени, только выслушай. Да, я знаю: много перенес ты от моей руки, когда был маленьким. Я делал это для твоего блага. Знаешь сам, и глину месят и бьют, чтобы сделать из нее кувшин. Долго я тебя мучил, теперь пришел твой черед. Я, отец Янарос, что до сих пор только Богу кланялся, кланяюсь теперь тебе и прошу, сынок, выслушай меня. Спустись завтра ночью, в Великую субботу, в село, мы тебе сдадим ключи и устроим вместе Воскресение и обменяемся, поцелуем любви. Только никого не убивай. Слышишь? Не убивай никого!
Зажал в кулак капитан Дракос густую свою бороду, закрыл ею смеющийся рот, но промолчал.
– И никого не тронь в деревне, — умоляюще продолжал отец Янарос, – уважай жизнь, честь и имущество людей.
– Многого просишь!
– Многого прошу, потому что многое даю. Никого не убивай, хватит уже!
– И даже эту собаку капитана? И этого подлого старикашку Мандраса с сыновьями?
– Никого, никого. Это все мои люди. Я дам за них ответ во время Второго Пришествия.
– А я должен дать ответ здесь, во время Первого Пришествия, ответ моим товарищам, которых убивали на улицах и в переулках Кастелоса, отец Янарос. И не хмурь мне брови, не пугай! Думаешь, я еще маленький, и ты будешь меня драть, как собаку? Помнишь, как подвешивал меня вверх ногами и сёк кнутом по пяткам, пока кровь не выступала? Чтобы я стал человеком, говоришь? Как-то ночью поджёг я твой дом, подожгу и твою деревню! Не торгуйся со мной. Пришел мой черед!
Снова, предстала перед глазами старика горящая деревня. Но скрепил он сердце, и не дал ему выскочить из груди.
– Я разослал гонцов по окрестным селам, капитан Дракос, завтра в полдень соберется перед церковью народ, и мы двинемся на казармы. Свяжем капитана, большинство солдат будем с нами, мы дадим сигнал. Вот что я пришел тебе сказать, это приказал мне сказать Бог. Сжалься, командир. Поклянись, что никого не тронешь.
Командир оглядел партизан. Комиссар Лукас подошел к нему, открыл было рот, чтобы дать совет, но капитан зажал ему рот рукой.
– Я приму решение один, – рявкнул он. – Я здесь командир!
Он закусил усы, погрузился в молчание. Лицо его было неподвижно и сурово, как камень, на мало-помалу сатанинская ухмылка стала раздвигать толстые губы. Он повернулся к отцу Янаросу.