Некоторые практически не отличались от человеческих, а некоторые… При взгляде на них становилось жутко: какими же они тварями были при жизни. И на всех, без исключения была одинаковая темно-синяя форма, под действием времени превратившаяся в лохмотья.
— Как думаешь, что здесь произошло? — Войцех аккуратно обходил сцепившиеся в предсмертной схватке скелеты. Иногда, при взгляде на особенно отвратного монстра, он непроизвольно крестился и шептал нечто вроде «Пресвятой Конрад! Спаси и сохрани!»
— Черт его знает! — Веллер казался таким же обескураженным. — Словно они сражались друг с другом. Все против всех. Наверное, изменения коснулись не только внешности, но и мозгов. Хе-хе…
— Пресвятой Герман! Спаси и сохрани! — в очередной раз повторил Войцех.
Кое-где кости были уложены в аккуратные кучки, а пыль испещрена многочисленными следами. Особенно их было много у книжных полок, иногда попадающихся во вскрытых комнатах, но книги на них либо давно превратились в прах, либо попросту были украдены.
Наконец-то закончился очередной туннель. Веллер и Войцех минули покинутые, пустые залы, в которых ничего не было, кроме тлена и праха, и попали в большое круглое помещение. Матово-белые стены, все еще сохранившие первоначальную окраску плавно переходили в скругленный потолок. А из его середины вниз опускался причудливый сталактит из пластика и металла, вгрызался в рифленый пластик пола, снабженный кольцом мертвых экранов с потрескавшимися покрытиями. У каждого монитора находилось по креслу, практически не тронутому времени, а в каждом кресле… Человеческий скелет с все еще сохранившимися остатками кожи и волос. Казалось, они умерли прямо за работой, когда ловкие пальцы сновали по многочисленным кнопкам и тумблерам. Мертвецы так и застыли, возложив иссохшие руки на пульты управлений.
Этот своеобразный памятник техническому могуществу прошлого окружали еще какие-то шкафы с оборудованием, от которых тянулись толстые, похожие на основательно запылившихся червяков кабели. Они змеились по полу и уходили в стены. Кроме того, здесь находились вещи, совершенно не уместные в этой коллективной усыпальнице. Грубо сколоченные стол и табурет, явно послевоенного производства. Потухшая керосинка, чернильница, книжица в кожаном переплете, краюха хлеба, высохшего до каменной твердости, глиняный кувшин, от содержимого которого остался лишь черный осадок.
— А вот и убежище нашего безвестного бортника! — Веллер с интересом принялся рыться в вещах, оставленных на столе.
— И как он… с этими! — Возмущению Войцеха не было предела.
— Обходился же как-то… — Наемник удивленно нахмурился, просматривая содержимое книжки, найденной на столе. Потом пролистал еще несколько страниц. Хмыкнул. — Интересно…
— Что такое?
— Это дневник! Ха-ха! — Веллер потряс книжицей с таким видом, словно нашел неизвестное откровение пресвятого Конрада. — Оказывается наш любитель диких пчел был не совсем тем, кем он казался нашему общему другу! Ха-ха! Совсем не тем… Читай. — Он протянул раскрытую книгу Войцеху…
Лже-монах с облегчением выдохнул, когда, наконец, он закончил читать. Не должно это видеть человеческий глаз, но оторваться было невозможно: словно вкусил от запретного плода. Напрягая до слез глаза, в неверном свете факелов он вчитывался в нервные строчки и с замиранием сердца внимал перипетиям проклятой судьбы. И словно живой перед ним вставал человек, написавший эту историю. Сидел за этим столом, то старательно выводил каждую букву, то трясущейся рукой стремительно выводил прыгающие строчки. Он стар, лицо его сурово, но скрыто в тени — слишком мало света дает керосинка: хватает лишь на то, чтобы едва охватить грубые доски столешницы, сбитые вместе неумелой, не привыкшей к физическому труду рукой.
Его звали Северус Кальдиус, урожденный богатого иммигрантского рода, но с самого раннего возраста проявившего недюжинный талант в науках. А такому, как он, прямая дорога в монастырь. Так и случилось, и вскоре появился архивариус монастырского библиоса мессир Кальдиус. Да только недолго он продержался в монастырских стенах — тесно ему было в каменных чертогах. Мятежная душа требовала свободы. И он, увлекшись запрещенными книгами, что приковывали цепями к огромным валунам, бежал, сгинул на огромных просторах Теократии.