— Это ваши домыслы. А мы должны оперировать фактами.
— Конечно, домыслы! — как-то даже радостно воскликнул Андрей. — Но следствие не восстановило картину происшествия полностью, во всей ее совокупности! Потому остается огромное место для домыслов и сомнений. А все сомнения, по закону, трактуются в пользу обвиняемого. Разве не так?
Ветров победно посмотрел на Эхтина. (При этом его взгляд был немного похож на взгляд Азаровой в подобных ситуациях.)
«Вот ублюдок! — подумал Митрофан. — Он еще меня Уголовно-процессуальному кодексу учить будет…»
— Так. — Эхтин почувствовал, что журналисты уже сидят у него в печенках. — Но доказательства вины перевесили сомнения.
— Какие доказательства? — Андрей бросил огненный взгляд на Эхтина. — Мы уже битый час пытаемся вытянуть из вас хоть какие-то доказательства! Кроме показаний сестры о пяти тысячах долларов, естественно. Потому что эти слова могут указывать на любого жителя Оренбурга.
— Вы опять передергиваете. — Митрофан вздохнул. — Давайте вести конструктивный разговор. Ведь Куравлев сам признался. Никто его не заставлял. И он привел такие детали, которые мог знать только преступник.
— Но, простите, Куравлев был на месте происшествия раньше следователей. Был вместе со всем подразделением. И первыми в квартиру вошли именно сотрудники подразделения. — Андрей говорил быстро и горячо. — Если не сам Куравлев, так любой мог увидеть. Там на схеме происшествия, кстати, есть следы, ведущие прямо к мойке. Кому они принадлежат — молчок.
— А потом детали убийства не раз перетирались в подразделении, — вступила Азарова. — Это же происшествие всех потрясло. Представьте, если бы вашего коллегу, не дай бог, убили. Да вы бы еще год мельчайшие детали обсуждали…
— Но это только эмоции. Предположения, — продолжал держать оборону Эхтин. — Никто ведь из сослуживцев не показал, что поведал Куравлеву о рыбе в мойке.
— А кто-нибудь их об этом спрашивал? — в лоб спросил Ветров.
Над столом повисла неловкая пауза.
— Еще один довод. — Андрей решил добивать противника. — На месте происшествия работал кинолог с собакой. Так вот, собака прошла мимо Куравлева.
— Но он далеко стоял. — Эхтин поморщился.
— Постойте, это действительно так было? — Генерал посмотрел на Эхтина. — Кинолог с собакой и Куравлев там же?
— Да. — Митрофан кивнул и подумал: «Ну а ты-то куда лезешь?»
— Действительно, очень странное дело, — задумчиво произнес генерал. — И очень сложное.
«Ну все, пора заканчивать этот цирк», — решил Эхтин и добродушно улыбнулся.
— Вы знаете, с вами трудно спорить, потому что вы во многом правы. — Его голос стал мягким.
Азарова и Ветров опешили от неожиданности. Они ведь были заряжены на долгую и трудную борьбу. А тут раз — и будто ничего нет. Такой эффект бывает, когда ломишься в закрытую дверь. Разбегаешься посильнее, а ее — бац — кто-то открывает с другой стороны, и тебя выносит твоя же собственная энергия. Так и разбиться можно. Примерно то же самое случилось сейчас и с журналистами.
— Мы и не скрываем, что дело расследовано из рук вон плохо. — В голосе Эхтина звучало сожаление. — Я больше скажу: руки хотел оторвать следователю, когда читал дело. Так что у вас есть основания для сомнений. Хотя я, досконально изучив все материалы, уверен в виновности Куравлева.
— То есть мы возвращаемся к пролетарской убежденности, — со скепсисом, но при этом несколько утомленно произнесла Азарова.
— Я согласен с вами, в первую очередь должна быть сильная доказательная база. Здесь, положа руку на сердце…
Эхтин положил ладонь на толстую папку надзорного дела, что лежала перед ним на столе.
— Надо признать, что доказательная база слаба, — заключил он.
«Победа?» — Ветров боялся даже поверить.
«Я дожала их!» — с радостью подумала Азарова.
— Но в таком случае вы же понимаете, что приговор должен быть отменен, — окрепшим голосом произнесла она.
— Здесь не все так просто. — Эхтин многозначительно вздохнул. — Видите ли, все те доводы, что вы приводите в своей статье и привели сейчас в беседе, они ведь уже были исследованы в ходе судебного заседания. Защита их приводила, и не раз. Суд уже дал оценку. Поэтому мы процессуально не можем ничего сделать.
В голосе звучало сожаление, мол, вы почти меня убедили, и как же мне обидно, что ничего не могу сделать! Какая жалость, что вы, ребята, пришли не к тому человеку…