Приговор он слушал в полусне. Слова «пожизненное лишение свободы» вошли в него, словно пуля в мертвое тело. Дальнейшее он видел, как отдельные кадры черно-белого немого фильма. Вот его ведут из зала суда. Вот мама плачет навзрыд, вот вытянулись лица сослуживцев… Жена держит праздничную рубашку и растерянно крутит головой…
Еще два часа Геннадия продержали в «обезьяннике», дожидаясь, пока разойдутся все прибывшие на суд. А пока ему разрешили курить. Он сжигал сигарету за сигаретой и не замечал этого. Казалось, поднеси кто в тот момент соляную кислоту, Геннадий выпил бы ее, как воду, и ничего бы ему не было. Так как организм ничего не воспринимал. Мозг никак не реагировал на внешние раздражители и вообще плохо понимал, что происходит вокруг.
Но вот за Геннадием приехала машина. Его заковали в наручники и, подхватив с двух сторон под руки, вывели из здания суда и посадили в воронок.
В СИЗО Куравлева встретили даже как-то сочувственно. Его не стали ни обыскивать, ни донимать расспросами. Теперь Геннадия полагалось содержать в блоке смертников до тех пор, пока приговор не вступит в законную силу. Когда его проводили мимо «родной» камеры, охранник разрешил подойти к дверям и прокричать в открытую «кормушку»:
— Братва, я получил пожизненное. Переезжаю в блок для вышаков. Соберите мои вещи. Прощайте.
Охранник повел Геннадия дальше. А сокамерники снеслись по «тюремной почте» со всеми остальными камерами, где сидели БС. Сообщили о приговоре. Попросили подогреть. Уже через час Куравлеву принесли его вещи, а также передачу, собранную братвой: сигареты, чай, продукты питания, много чего еще необходимого в тюрьме.
Все полтора года, что Геннадий сидел в одиночке (дело рассматривалось в кассационной инстанции), ему раз в две недели передавали грев. Хотя он и не просил об этом. Но таков был закон. С другими пожизненниками у Геннадия установились хорошие отношения. Они общались при помощи «тюремной почты» или просто перекрикивались через коридор из камеры в камеру. Теперь уже не имело значения, что Геннадий — БС.
В камере смертников (раньше здесь содержались приговоренные к расстрелу) Куравлева никто особенно не напрягал по поводу распорядка дня. Он когда хотел, тогда и ложился. В остальное время читал книги, ходил на прогулки, слушал радио.
Все изменилось, когда приговор вступил в законную силу и Куравлева перевели в колонию. По сравнению с Черным Дельфином следственный изолятор казался чуть ли не санаторием, как бы кощунственно ни звучало подобное сравнение…
В тюрьме Геннадий почувствовал острую тягу к рисованию. Он взялся за кисти. По сути, именно это спасло его и от смерти, и от сумасшествия. Потому что мысль преодолевала стены и расстояния, летала, где хотела. Вместе с ней парили надежды. Они и придавали сил.
В Черном Дельфине его картины быстро расходились среди сотрудников (которых заключенные называли между собой ментами, цириками или дубаками). А когда он закончил портрет Матери, то подполковник Трегубец долго смотрел на эту картину, потом сказал:
— В Москве будет проходить конкурс художественных работ среди осужденных. Лучшие произведения поедут на международную выставку в Торонто. Мы можем направить туда эту картину…
Куравлев обрадовался. У него в душе словно искорки вспыхнули.
— Вот тебе лист. — Трегубец положил перед осужденным на стол бланк. — Пиши заявку на участие. Укажи, как называется картина. Пару слов, о чем она. Затем свою фамилию, имя, отчество полностью. Подпись. Все.
В областном управлении, куда Трегубец отвез картину, долго морщились.
— Ты кого привез? — сказал начальник отдела, курировавший выдвижение художественных работ. — Это же пожизненно заключенный. У тебя что, нормальных жуликов нет?
— При чем тут: нормальный, ненормальный? — вступился за картину Куравлева Трегубец. — Разве в положении о конкурсе прописаны какие-то ограничения по сроку осужденного? Нет! Значит, Куравлев имеет полное право выдвигать свои работы.
— Так-то оно так, — с сомнением протянул начальник отдела. — Но сам ведь понимаешь…
— Что я должен понимать? Ведь не самого Куравлева в Москву отправлять, а эту картину. Что в данном случае важнее: личность автора или качество работы? По-моему, качество.
Трегубец не сказал, что после того, как увидел картину первый раз, вспомнил и пожалел о том, что забыл поздравить свою маму с днем рождения. Тут же сходил на почту и отправил перевод. А затем позвонил ей.