— Это какая-то ошибка. — У Куравлева задрожали губы. — Это неправда.
— Неправда, говоришь?! А это правда?! — Сыщик дернулся, бросив на стол перед Куравлевым пачку фотографий. — Смотри, смотри, сучонок…
Геннадий глянул на фото убитых детей и отпрянул…
— Это ты сделал! — Гордиенко стукнул указательным пальцем по столу. Раздался глухой звук, словно после удара палкой.
— Нет, нет, вы ошибаетесь… — Геннадий отшатнулся назад. — У меня же есть алиби, вы же проверяли.
— Вы забыли, что вместе с Шилкиным ехали с работы домой в одном автобусе. У вас было достаточно времени, чтобы совершить это преступление.
— Шилкин сам меня попросил, это подтверждают свидетели.
— Просто вам повезло. — Фиников улыбнулся.
— Я ничего не буду рассказывать…
Куравлев еще пытался некоторое время изворачиваться. Наконец настал тот момент, когда в глазах Геннадия что-то дрогнуло. Это уже был не привычный страх, а нечто большее. Словно нахлынула волна и тут же исчезла, смывая с души все наносное. На секунду почудилось, что Куравлев обнажился. Нет, он, конечно, по-прежнему сидел в одежде. Но Фиников, казалось, явственно увидел «гусиную» кожу подозреваемого, трясущуюся будто от холода. А сам Куравлев внезапно стал жалким и беззащитным.
— Я скажу вам все, это я убил, — произнес он и разрыдался.
У Дмитрия в душе вдруг возникло горькое чувство, будто Геннадий переложил свою тяжесть на него.
— Кури. — Фиников вздохнул и бросил Куравлеву пачку сигарет.
— Я, Куравлев Геннадий Захарович, — вывел Геннадий на листе бумаге. — 30 марта 1998 года явился в прокуратуру Оренбургской области, добровольно заявляю о том, что я совершил убийство…
— Теперь рассказывай, — произнес сыщик.
— Что? — спросил Геннадий, всхлипывая.
— Рассказывай, как убивал. Начинай с начала…
— Мы вышли вместе с Шилкиным. Встретились в парке с сослуживцами. Поговорили. Потом сели в автобус… Он вышел на своей остановке.
— Что было дальше?
— Потом я зашел в квартиру. Он спросил: тебе чего? Я стал стрелять. Мне навстречу выбежали девочки. Я стал стрелять и в них. Там все плыло перед глазами. Я плохо помню, что дальше было.
— Расскажи, кто где лежал?
— Шилкин в коридоре. Жена на кухне.
— Что ты еще запомнил? Может быть, в глаза что-то бросилось?
— Потом говорили, что рыба в мойке размораживалась…
— Кто говорил?
— Не помню. Кто-то в конторе нашей…
— Это тебе кто-то сказал или ты сам видел?
— Сам. Наверное, сам.
После этих слов все в кабинете расслабились. Стало ясно: дело действительно раскрыто. Ведь Куравлев назвал важную деталь, которую, на взгляд следователей, мог знать только убийца.
Всякое бывает в жизни. Иногда хватают невиновных. Иногда берут настоящих преступников, но не могут доказать вину. Однако если человек на допросе назвал деталь, которую не знает никто (порой даже сам следователь), значит, это и есть настоящий преступник.
Например, про рыбу в мойке Фиников не знал. Он ведь не был на месте преступления. А она тем не менее там лежала. Это и в протоколе зафиксировано.
— Ты, Геннадий, в рубашке родился. — Дмитрий вдруг рассмеялся. Сказалось нервное напряжение последних дней (а то и месяцев). — Недавно ввели мораторий на смертную казнь. Поймай мы тебя чуть раньше — точно намазали бы лоб зеленкой. А так жить все равно будешь…
Про зеленку это был старый анекдот. Перед расстрелом приговоренному мажут лоб зеленкой. Почему? Чтобы пуля инфекцию не занесла…
— Ну, поехали, — сказал следователь и стал писать протокол допроса.
Так этот допрос запомнил Фиников. Потом он часто перебирал в памяти отдельные моменты, убеждаясь все больше: они взяли именно того человека.
А дальше началась собственно работа следователя: складывать разрозненные куски мозаики в цельную картину. Само по себе признание, или экспертиза, или слова свидетеля ничего не значат. Надо, чтобы они сложились все вместе. И каждый отдельный осколок аккуратно подошел к другому.
Поэтому мало признаться, надо еще доказать, что ты, и никто другой, совершил это преступление. Покажи на месте: где ты стоял, как все было. А во что был одет? А где взял нож? А куда выбросил полотенце? Абсолютно все мелочи должны совпасть, и тогда станет ясно: да, это действительно ты убил (ограбил, изнасиловал и т. д.).
Ты можешь не признаваться. Тогда докажут без тебя. Но признание — завершающий штрих. Без него картина получается не шедевром, а скорее — полуфабрикатом. Именно поэтому все следователи так любят признание.