Они медленно дошли до следующей остановки и сели в автобус…
— Приехали. Выходим, — сказала Татьяна, когда Ветров уже отчаялся когда-нибудь доехать.
Однако до дома Куравлевых еще пришлось идти минут пятнадцать.
— Скоро? — то и дело спрашивал Ветров.
— Да, — улыбалась Татьяна. — Вы же хотели пройти тем самым маршрутом. Вот он. Гена так и шел в тот день.
Навстречу им шли вразвалочку люди: парами, компаниями, семьями. Детишки катались на велосипедах. Пацаны во дворах гоняли мяч. Отовсюду неслись крики, плач, смех и призывы идти домой. Но тем не менее казалось, что воздух здесь пропитан спокойствием и неторопливостью.
— Долго идем, — заметил Андрей.
— Долго, — согласилась она. — А другой автобус возле дома останавливается. Вон там, видите, за деревьями еще одна дорога? Мы, кстати, пришли…
Татьяна показала на девятиэтажку. В Москве такие дома называют башнями. В Санкт-Петербурге — точками. А в Оренбурге — столбами.
— Тут мы и живем, — произнесла Татьяна и открыла заплеванную дверь подъезда.
Они поднялись на пропахшем сыростью и мочой лифте на нужный этаж.
— Дети, у нас гость, — объявила Татьяна, проходя в квартиру. И тут же на ухо шепнула Ветрову: — Скажем, что вы родственник из Уфы.
— Почему из Уфы? — так же шепнул Андрей.
— У нас там действительно дальняя родня живет. Не говорите им, что вы из газеты и интересуетесь отцом. Я не рассказывала, что он в тюрьме.
— А что вы говорите про него?
— Что он нас бросил. Так детям легче. Хотя сын, по-моему, понимает. Он уже взрослый. Ему четырнадцать скоро исполнится… Ужинать будете?
— Нет-нет, спасибо… — Ветров испугался, что может стеснить их. Видно, что люди и так живут бедно. А он сыт и даже мог бы им чем-то помочь. Но просто предложить деньги как-то неудобно… Эти мысли вихрем пронеслись в его голове.
— Ну, уж не обижайте. — Она улыбнулась.
«Какая я сволочь! — Ветрову стало стыдно. — Мог бы догадаться: купил бы что-нибудь! Дурья башка…»
— Здравствуйте. — Это сын вышел из комнаты, угрюмо посмотрел на незнакомца и снова ушел.
В квартире Куравлевых было чисто. И все лежало на своих местах.
«Хорошая хозяйка», — отметил Андрей, проходя на кухню.
Татьяна стала хлопотать возле стола. Дочь пришла на помощь маме. Ветров увидел глаза девочки — чистые и прозрачные, с грустинкой где-то в глубине — и его как бритвой по сердцу полоснуло…
Это сравнение — бритвой по сердцу — он вычитал где-то у Достоевского. И так оно понравилось, что Андрей стал частенько применять его к месту и не к месту, выдавая за свое. Благо что его читатели Достоевским в массе своей не увлекались. Потому уличить в плагиате не могли. Но, используя фразу великого писателя, как свой личный штамп, он и не задумывался, что значит по-настоящему: как бритвой по сердцу. Не чувствовал этого. А вот теперь понял, как это больно…
В девочке таилась красота. Не детская, ибо каждый ребенок красив. Но в ней зарождалась та взрослая красота, что сводит с ума мужчин, заставляет их не спать по ночам, покорять горы, писать стихи. А наиболее отчаянных она толкает завоевывать мир, чтобы бросить его к ее ногам… Сильная все-таки штука — женская красота…
Правда, пока то был лишь слабый огонек, который только-только разгорался. На Ветрова смотрел ребенок. Просто печальный ребенок, у которого нет папы. Но он был. Она помнит, как пахли кислым табаком его усы, когда отец целовал ее в щеку перед сном. Как поднимал ее на руки высоко-высоко, чтобы она могла рассмотреть лошадок в зоопарке. Как помогал раскрашивать зайчиков в книжке. Но потом он куда-то уехал. А она все ждет, что откроется дверь и на пороге появится папа. Вот и сейчас она где-то в глубине души верит: этот дяденька, что пришел с мамой, и есть папа. Просто он изменился, сбрил усы. Но сейчас дяденька улыбнется и скажет: здравствуй, доченька, ты меня совсем не помнишь? А она бросится ему на шею! Потому что ей очень тяжело без папы. И маме — тяжело…
Только дяденька все сидел и не улыбался. Он действительно — чужой дяденька. И даже не родственник. Девочка сразу это поняла… Просто так хотелось верить…
— Порежь, доча, хлеб, — попросила Татьяна. — Какие отметки сегодня получила?
— Две пятерки.
— Молодец.
Накрыли на стол. Блюда без изысков: куриный суп, макароны. Но — вкусно. По домашнему. Ветров это всегда чувствовал: где с душой приготовлено, а где абы как. Татьяна же готовила не просто с душой, а с — любовью. Потому даже макароны таяли во рту.
А женщина смотрела, с каким наслаждением ел гость, и на нее вдруг нашло странное наваждение: будто кормит не чужого, а своего. Она ведь и забыла, какое это счастье: кормить уставшего мужчину. Своего мужчину! Мужа. И вот теперь ей вдруг показалось, что не все потеряно! Очень хорошо, что журналист зашел к ней и сел ужинать. Ведь с ним в дом пришла и надежда, что когда-нибудь точно так же на пороге появится еще один мужчина. Тот единственный, которого всегда здесь ждут. Каждую минуту ждут. Он вернется усталый и голодный после долгих скитаний. Уверенно пройдет на кухню и привычно скажет: «Жена, накрывай на стол!» Татьяна подумала об этом, и ее душа вдруг полетела…