Он так думал, а восходящие потоки воздуха, как в детских снах, приподняли душу над землей. И через секунду земля исчезла под облаками. Душа Андрея летела мощно и сильно, воздушные потоки буквально ввинчивали ее в небо. И не было для нее ни горизонтов, ни берегов, только ширь и простор.
«Нет, на президентские выборы не пойду… — подумал он, вставая с постели и направляясь на кухню. — К этому не буду стремиться. Не мое».
Примерно в то же самое время, когда Ветров, почесываясь, заглядывал в кастрюли у себя на кухне, за много километров от Москвы просыпался Черный Дельфин. Ровно в шесть утра — минута в минуту — по его коридорам пронесся сигнал: словно школьный звонок прозвенел.
— Подъем! Подъем!! Подъем!!! — стуча дубинками по дверям камер, пошли охранники.
Но по большому счету, этого не требовалось. Все до единого заключенные вскочили с постелей через секунду, как раздался звонок. А раскрыли глаза — за мгновение до сигнала. Это уже стало рефлексом, выработанным годами.
С шести утра пошел отсчет времени: пятнадцать минут, чтобы заправить кровать (туго натянуть покрывало, отбить грани, превратив постель в идеальный кирпичик), умыться, сходить в туалет. Чуть замешкался — накажут.
В шесть пятнадцать — хлоп — побежала новая пятнадцатиминутка. Надо убрать в камере: вымыть полы, вытереть пыль. Так что утро Куравлева было быстрым и суетливым. Он автоматически исполнял привычный ритуал. Впрочем, точно так же действовали все остальные невольные обитатели Черного Дельфина.
Полчаса после подъема заключенные крутятся, как волчки. Лишь затем поступает команда: приготовиться к завтраку. Несколько сотен человек замирает в своих камерах, прислушиваясь к шагам в коридоре. Потому что надо успеть принять стойку «ласточки» (руки вверх, лицом к стене, низкий наклон вперед, ноги шире плеч), когда тележка с едой подкатится к их камере.
Куравлев ждет вместе со всеми. Обычно эти минуты и секунды пролетают бездумно. Но сейчас Геннадий чувствовал, что это утро особенное. С него, как казалось Куравлеву, начинается новый этап. У него появилась надежда!
«Все ли я сказал Ветрову? — думал Геннадий. — Нет, про пули я немного не так объяснил, как же я мог забыть? Ну ничего, он вроде человек умный. Сам догадается. Нет, ну как же я мог забыть? Э-эх… И про три минуты не рассказал. Ведь по расчетам следователей всех четверых убили за три минуты. Даже за две минуты сорок восемь секунд. Разве такое возможно? Какой же я дурак! Почему забыл?! Растяпа! Зла не хватает!»
Громыхнул прилавок — так называлось окошко, сделанное в двери. Пластина, закрывавшая его, откинулась назад, образовав своего рода полочку. Четыре заключенных в камере мигом встали в позу «ласточек» и поочередно протараторили стандартный доклад: фамилию, когда и каким судом осуждены, по каким статьям… Затем один из них — дежурный по камере — выпрямился и встал лицом к двери.
Механическими движениями — ничего лишнего — он поставил на прилавок четыре шлемки (миски) и кругали (стаканы). Шнырь (дневальный из осужденных) взмахнул четыре раза половником и шмякнул в шлемки густую жижицу. Затем налил в стаканы компот. Дежурный по камере переставил посуду на общаг (стол в камере).
— Спасибо, гражданин начальник, — выкрикнул дежурный, перенеся еду на стол.
Прилавок хлопнул, закрывшись.
«Скоро я уеду отсюда! — подумал Куравлев, доставая весло (ложку). — Ветров напишет статью. Ее прочитает генеральный прокурор. И председатель Верховного суда тоже прочитает. Дело сдвинется с мертвой точки! Может, они и не отпустят сразу… Назначат человека, который все проверит. Главное, чтобы он оказался честным и добрым, а не прожженным бюрократом, не зачерствевшим сухарем… Но то, что сюда приехал журналист, пусть маленькая, но победа! А что будет дальше?! Только хорошее…»
Геннадий словно наяву увидел, как его выводят из камеры, ведут по коридору, но уже не согнутого в позе низко летящей ласточки, а просто ведут. И вот уже перед ним открывается дверь. Свет бьет ему в глаза. Но Геннадию не надевают на глаза повязку, как это делают обычно, когда выводят на прогулку. Наоборот, снимают наручники. У входа стоит машина. Геннадий бросает взгляд на здание, которое видел только изнутри и никогда снаружи. Оно — красное (он знает это). А потом он садится в машину и уезжает отсюда. Навсегда.