— Хороший куш, — кивнул Карфа насторожившемуся Грису. — Не стыдно будет нам старину вспомнить. Сколько парней можешь поблизости собрать?
Поразмыслив, Грис растопырил пальцы на руках, что должно было означать — десять.
— Троих довольно будет, — усмехнулся Карфа, — воин он — по всему видать — сильный, но куда ему против наших молодцов… Ты — троих, и я… троих. Да и здесь парочка найдется, кто в плечах покрепче и у кого в башке хмеля поменьше… только подмигни.
Договорив, Карфа и впрямь подмигнул соседнему столику. То же самое сделал и Грис. И тотчас двое неприметных оборванцев один за другим побрели к выходу из кабака, шатаясь и горланя при этом очень натурально.
Вскоре покинул «Серебряного льва» и Хаба. Уходил он, сгорбившись сильнее обычного, а у самого порога вдруг запнулся, словно хотел оглянуться. Но не оглянулся. Грохнула, захлопнувшись за ним, тяжелая дверь, навсегда отсекая когда-то легендарного душегуба от собратьев по ремеслу.
С той ночи больше никто Хабу не видел. Вполне вероятно, что он подался прочь из города и осел в лесной глуши, промышляя охотой на животных и случайных путников, где с годами окончательно озверел. А может быть, кто-то, таивший на него злобу, подстерег Хабу, лишенного теперь защиты Братства, и свел с ним давние счеты. А может, задремал хмельной старик под кустом, да обглодали его, бесчувственного, зубаны. Или, попросту хватив с горя лишка, свалился Хаба в сточную канаву и подох сам, без чьей-либо помощи. Никто не знал, как закончил свою жизнь Хаба, потому что никто и не думал искать его.
— Так что там этот старый пес про тряпки тявкал? — задумчиво выговорил Карфа, опустошив половину кувшина после ухода старика. — Мол, рукоять ими зря не заматывают?..
Грис выпучил глаза и замотал головой.
— Вот и я не понял, — хмыкнул Карфа, — совсем этот болван из ума выжил, сам не понимает, что несет. Главное — вот что. Чтоб не подумали уважаемые собратья, что этот верзила и нас сумел напугать — разберемся с ним по полной.
В молчании прошло еще несколько минут, в течение которых Грис от нечего делать сожрал целую миску сухарей, оставленных Хабой. А Карфа все сидел, потирая лоб, будто какая-то мысль не давала ему покоя.
— А если что пойдет не так, любезный друг, — медленно произнес он, — мы всегда сможем Гадхарда разбудить.
Видимо, Карфа сказал что-то совершенно неожиданное для Гриса, потому что тот вместо последнего сухаря прикусил глиняную миску.
— Надеюсь, мой любезный друг, до этого не дойдет, — вздохнул Карфа. — Хотя… кто знает… Этот пень Хаба, может, и сумасшедший, но чутье у него, прямо как у зверя дикого… В любом случае — у верзилы нет шансов. И еще… надо будет послать весточку страже, чтоб не торопилась, ежели какой шум услышит. Никто не должен помешать нам веселиться.
Карфа вдруг усмехнулся.
— Что нам король! — сказал он. — А, любезный друг? Что нам эти замшелые понятия о воровской чести? Новые времена — новые правила. Да если мы захотим, мы хоть завтра можем при дворе щеголять, а его величество даже не будет знать, кем мы были еще вчера… Так-то! Главное — нужных людей знать! Эх, любезный друг, я так рад, что судьба свела нас с Немым…
У Гриса вдруг вытянулась физиономия.
— Понял, понял… — закивал Карфа. — Ни слова никому о Немом… Конечно…
Оттар покрутил в руке кувшин — на дне кувшина гулко плеснуло. Оттар усмехнулся и швырнул кувшин через плечо, нимало не заботясь о том, куда именно он полетит и не приземлится ли на чьей-нибудь макушке.
Великий Громобой! Подумать только, еще два месяца назад он с радостью пробежал бы сотню-другую горных лиг за одну-единственную кружку теплого, прокисшего, мутного — какого угодно, лишь бы самого настоящего пива! Это сейчас, когда он легко может позволить себе глотать пиво хоть целыми бочонками, грех было б опускаться до вспененных и нагревшихся подонков, если в любую минуту ему проще простого заполучить вкусный, крепкий и в меру охлажденный хмельной напиток.
Вот Рыжая Магда со стуком поставила перед ним очередной запотевший кувшин. Поставила и уютно шлепнулась Оттару на колени, тем самым решительно положив конец попыткам Колченогой Зары и Нады Кривой занять эту позицию. Зара и Нада, с двух сторон украдкой двигавшиеся по скамье поближе к Оттару, уставились на Магду ненавидящими взглядами и зашипели, как кошки.
Да что Зара и Нада! Одна хромая, при ходьбе переваливается с ноги на ногу, будто больная утка, а вторая с громадным молочного цвета бельмом на правом глазу… Вот Магда — совсем другое дело. Эх, Магда! Задница — как два пышных каравая, только что вынутых из печи, груди — упруго покачивающиеся при каждом движении мехи, налитые молодым вином, и при всем при этом великолепии — неожиданно тонкий змеиный стан… А ямочки на раскрасневшихся щеках! На щеках, которые нельзя не ущипнуть, как нельзя не куснуть неожиданно открывшееся в прогале листвы румяное яблочко. А ноги! Белые-белые — чуть шлепнешь, и на коже вспыхивают дразнящие пунцовые пятнышки. А руки!.. Но, пожалуй, больше всего Оттара волновала грудь рыжеволосой. Так и тянет опустить разгоряченное лицо в глубокий вырез, словно в пьянящую морскую волну…