— Неужели вы надеетесь этой детской игрушкой убить страшного волка, следы которого я видел утром? Могу вам поручиться, что пуля из этого крошечного оружия расплющится о его шкуру. Если вы хотите стрелять в зверя, я охотно отдам вам мой большой карабин, который я сам зарядил.
— Благодарю, барон, — воскликнула Кристина, схватив массивное оружие, которое с трудом могла поднять. — Я высоко ценю вашу самоотверженность!.. Клянусь своей жизнью, я не забуду этой жертвы!
Она открыла маленькое окно хижины и положила карабин так, чтобы удобно было стрелять в овраг. Ларош-Боассо смотрел на нее со страстным восторгом.
— Милая Кристина, — сказал он наконец, — вам не к чему торопиться. Лес очень обширен и густ, и зверь, без сомнения, выбежит из него только в самом крайнем случае. Об этом нас предупредят ружейные выстрелы и крики охотников, поверьте моему опыту, не утомляйте себя, стоя у окна, и согласитесь немного отдохнуть. Эта поездка верхом и подъем на гору должны были вас утомить… Пожалуйста, присядьте хоть на минуту.
Кристина в самом деле чувствовала некоторую усталость и не стала отказывать настойчивым просьбам своего спутника. Поставив карабин у окна, она сказала с лукавым видом:
— Я вам верю, но если пропущу случай выстрелить в зверя, не прощу вам этого.
Ларош-Боассо взял ее за руку и подвел к обрубку, единственному стулу в хижине, сам сел у ее ног на пахучем папоротнике и начал жадно смотреть на нее. Графиня сняла шляпку и небрежно отбросила со лба пряди растрепавшихся волос.
— Кристина, милая Кристина, — с восторгом сказал барон после непродолжительного молчания, — знаете ли, что вы самая прелестная и самая мужественная из женщин?
Графиня де Баржак в свою очередь весело на него взглянула.
— Что с вами? — спросила она. — Вы говорите мне любезности! Это измена!
— О, не говорите со мной таким насмешливым тоном, Кристина! — вскричал Ларош-Боассо, покрывая ее руки поцелуями. — Если случай или, лучше сказать, моя счастливая звезда свела нас без свидетелей, позвольте сказать вам, как я вас люблю!
Кристина напрасно старалась вырваться.
— Черт побери, барон! — вскричала она с нетерпением. — Оставьте меня! Я не жеманница, но хочу, чтобы вы говорили со мной, находясь поодаль, и не стесняли моих движений!
— Вы не вырветесь из моих рук, прелестница! Еще раз повторяю, это моя счастливая звезда отдала вас в мою власть здесь, в этой уединенной хижине, вдали от ваших докучливых наставников!
— Выпустите меня, тысячу чертей! Или, клянусь вам…
— Неужели вы думаете напугать меня этим гневом? Он делает вас еще очаровательнее… О, Кристина, я так тебя люблю!
И он хотел поцеловать ее. Графиня де Баржак старалась оттолкнуть его и принялась даже звать на помощь, но крики ее затерялись в шуме, идущем с долины.
Наконец она смогла выдернуть одну руку из цепких объятий барона, и рука эта нащупала рукоятку охотничьего ножа, который Ларош-Боассо носил за поясом. Вне себя от гнева и ужаса, девушка выхватила нож и вонзила его в грудь барона.
Он вскрикнул от боли. Испугавшись своего поступка, Кристина отступила назад, держа окровавленное оружие. Богатый мундир начальника волчьей охоты обагрился кровью. Ларош-Боассо прислонился к стене хижины.
— Меткий удар, поздравляю, — сказал он с горькой улыбкой, — вот что значит напасть на героиню… Однако я получил то, что заслужил.
Колени его подогнулись. Кристина бросилась к двери в хижину.
И тут она встретила кавалера де Моньяка и Легри, еще не оправившихся от нападения жеводанского зверя.
Моньяк сначала хотел последовать за своей госпожой, которая неслась с горы с быстротой ветра. Но дикий вид Кристины, ее страшные слова, окровавленный нож, который она бросила к его ногам, заставили его подумать, что он может быть больше для нее полезен, если узнает о том, что случилось. Кавалер поспешил поднять нож и присоединился к Легри, который вбежал в хижину.
Они нашли Ларош-Боассо сидящим на земле и останавливающим носовым платком кровь, которая шла из его раны. Между тем кавалер осматривался вокруг хижины. Легри наклонился к своему другу и спросил его с испугом:
— Боже мой, любезный брат, что это такое? Неужели эта проклятая девица…
— Вы видите, мой дорогой Легри, — возразил Ларош-Боассо, — что тот, кто пошел за шерстью, сам воротился остриженный… Клянусь моей душой, хорошо же меня отделали!