— Ну, мое графство решительно полетело ко всем чертям! — наконец сказал он с видом философического добродушия. — Однако я все же остаюсь Ларош-Боассо, а это что-нибудь да значит. Любезный кузен, — продолжал он с иронией, — примите мои поздравления. Черт меня побери! Я ведь мог убить вас на дуэли, так сказать, обагрить свои руки кровью родственника!
— Дуэль, Леонс? — покачал головой приор. — Вы забыли о своем обещании?
— Простите, отец! Теперь я понимаю, почему вы так настаивали на том, чтобы я избегал ссор с мосье де Ларош-Боассо. Барон, — прибавил он тотчас, — мне хотелось бы, чтобы мы с вами были в добрых отношениях, как подобает близким родственникам, в доказательство я протягиваю вам руку, которую вы вольны пожать или оттолкнуть.
Ларош-Боассо пожал плечами.
— Дружба со мной поссорит вас с друзьями, — ответил он, усмехнувшись. — Рука зачумленного еретика может передать вам заразу, которой опасался ваш отец. Нам лучше держаться подальше друг от друга. Слава и благополучие новому графу де Варина! Что касается меня, то благодаря своему вчерашнему счастливому выстрелу, я могу жить, не завидуя вам.
— Вы правы, — со вздохом согласился Леонс. — Я охотно променял бы мое состояние и титул на…
— О чем вы? — спросил приор с удивлением.
Леонс рассказал ему о том, что Ларош-Боассо убил жеводанского зверя. Эта новость огорчила отца Бонавантюра, а также епископа, который, очевидно, прибыл сюда для того, чтобы силой своего авторитета убедить Кристину отказаться от клятвы. Впрочем, епископ все-таки постарался вмешаться в дело.
— Этот брак не может состояться, церковь никогда не согласится его благословить. Мадемуазель де Баржак — католичка, она не может выйти замуж за протестанта.
— Вот они, ваши монашеские хитрости! — с презрением в голосе сказал Ларош-Боассо. — Но дав клятву, мадемуазель де Баржак не сказала о том, что протестант не может претендовать на ее руку. Речь шла только о том, что это должен быть человек благородного сословия, и только. Я спросил ее, могу ли я рискнуть, и она ответила, что я имею такие же права, что и прочие. Не так ли, Кристина?
Графиня молчала.
— Говорите, дочь моя, — сказал епископ. — Я обладаю достаточной властью в церкви, чтобы снять с ваших плеч бремя этого тяжкого обета… Вы будете счастливы с тем, кого любите!
— Все было так, как говорит барон, — тихо произнесла Кристина. — Я дала слово и его сдержу. В моей семье честность считалась главной добродетелью, а счастье… Счастье — небольшая плата за сохранение достоинства.
Мертвое молчание наступило после этих слов.
— Черт возьми! — вскричал наконец Ларош-Боассо, глядя на свою будущую жену. — Мне достанется чертовски гордая женщина! Наслаждайтесь вашим титулом и вашим богатством, кузен Варина, у меня будет сокровище получше. Ничего не скажешь, я весьма вовремя убил жеводанского зверя!
— К несчастью, вы еще не убили его, любезный барон! — произнес сзади насмешливый голос.
Два человека только что тихо вошли в гостиную, незамеченные никем. Один был поверенный барона, другой — старый егерь Леонса.
Это заявление настолько удивило собравшихся, что никто даже не возмутился из-за столь бесцеремонного вторжения. Барон, вспыхнув от гнева, тут же бросился к Легри.
— Что тебе надо? — спросил он дрожащим от ярости голосом. — Как ты смел явиться сюда?
— Я пришел потому, — ответил Легри громко и не пугаясь гнева своего патрона, — что, с вашего позволения, вы не убили жеводанского зверя, и я поспешил предупредить недоразумение или опрометчивый поступок.
— Как ты… ты, который вчера видел сам, что я всадил пулю в сердце этого проклятого зверя… как ты можешь опровергать… — Ларош-Боассо задыхался от гнева.
— Спросите у этого человека, — сказал Легри спокойно. — Ну что, Дени, — обратился он к егерю, который, не обращая ни малейшего внимания на присутствие важных господ, принялся рассматривать волчью голову и лапу, — что скажешь? Это жеводанский зверь?
— Нет, сударь, — решительно произнес Дени. — Я уверен, что этот, несомненно, очень могучий и сильный волк все-таки не тот, которого называют жеводанским зверем.
Собравшиеся переглянулись. На лицах застыло недоумение. Те, кому надо бы радоваться, боялись, что эта радость окажется преждевременной, а потому предпочли послушать дальнейшую речь егеря.
Ларош-Боассо взорвался:
— Что означает эта дерзкая шутка? — вскричал он. — Что это за наглый простолюдин, который приходит учить дворянина в гостиной дамы?
— Я знаю, что мне здесь не место, господин барон. Мое место в лесу, и я, простите мне мою дерзость, знаю о лесе больше вас. Это голова и лапа не жеводанского зверя, а старого большого волка, бродившего в последнее время в соседних лесах и названного Черным волком. Он был очень свиреп и немало из тех нападений, что приписывались жеводанскому зверю, совершил именно он. Я не раз встречал в лесу его следы и тоже поначалу думал, что он и есть жеводанский зверь. Но потом я увидел след настоящегозверя — его лапы гораздо крупнее, хотя вам, наверное, трудно доверить в то, что такое вообще возможно. Мосье Леонс, мой господин, вы помните, что я указывал вам на эту разницу следов?
— Стыдно признаться, я совсем забыл об этом! О да, теперь я вспоминаю! К тому же известно, что жеводанского зверя однажды ранили в голову, и впоследствии на ней остался шрам. Об этом говорили многие охотники!
— Я, — сказал Легри, — один из немногих, кто видел зверя. Он сбил меня с ног, когда я шел через овраг Вепря. Я помню, что у него шерсть была серой, а эта голова почти черная. Кавалер де Моньяк, вы там тоже были, подтвердите или опровергните мои слова!
Кавалер поспешил подтвердить слова Легри.
— Стало быть, тут ошибка или обман? — спросила Кристина де Баржак, задрожавшая от волнения. — Жеводанский зверь жив, а я свободна!
— Нет, графиня! — отрезал барон. — Я утверждаю, что этот волк и есть пресловутый жеводанский зверь. Чтобы убедить меня в противном, нужны более весомые доказательства.
— Вам нужны доказательства, господин барон? — спросил Дени насмешливым тоном. — Я с утра высматривал след одного зверя, мне удалось его загнать в каменоломни Монфишэ за Монадьерским лесом. Зверь имел неосторожность войти в эту лощину без выхода. Проход в нее я поручил стеречь Жервэ и нескольким крестьянам, малым неробким, а сам что было духу помчался уведомить мосье Леонса. Попавший в западню волк и есть единственный и настоящий жеводанский зверь.
— Что ты говоришь, Дени? — радостно воскликнул Леонс. — Может ли такое быть?
— Придя сюда, я велел оседлать вашу лошадь и приготовить ваши ружья и охотничье снаряжение. Извольте последовать за мной, мосье Леонс, зверь дожидается смерти от вашей руки!
— Скорее на лошадей! Не будем терять ни минуты, а то волк может ускользнуть! — Леонс бросился к выходу из залы.
— Он не ускользнет, но и без боя не сдастся! Будьте готовы к этому…
— Я давно готов! Живо — на лошадей и в путь! Благословите меня!
Он подошел к приору и к епископу, которые дали ему свое благословение.
— Графиня, — обратился Леонс к мадемуазель де Баржак. — Я выполню условие, которое необходимо для того, чтобы вами обладать, или умру!
С этими словами он исчез в дверях.
— Я буду ждать вас! — Кристина бросилась за ним вслед, надеясь, что он услышит ее. — Я буду молиться о вас!
«Я люблю вас!» — прошептала она тихо, остановившись на пороге.
Ларош-Боассо стоял мрачный и задумчивый в углу комнаты. Легри же, казалось, наслаждался его унынием.
— Черт возьми! — воскликнул наконец барон, подняв голову. — Сегодня счастье, по-видимому, идет в руки только к этому красавчику! Но почему бы мне не воспользоваться удобным случаем? Я также охотник, и охотник недурной, мои люди и лошади ожидают меня во дворе… Дело еще, может быть, не совсем проиграно! Жеводанский зверь жив, а кем он будет убит — решит случай.
Он сделал Легри знак последовать за ним.