«Ну, ладно! Размечтался что-то уже сверх всякой меры. Далеко заглядывать – примета дурная. Жить нужно сегодняшним, накрайняк – завтрашним днем. Надежнее».
С Викой, правда, придется погодить. Похороны, поминки, традиционный траур... Ладно. Будет день – будет пища, как говорят знающие люди.
Сегодня у меня другая проблема. И, по ходу, не слишком приятная. Терять Карата было бы глупо. Убрать Гульнару? Карат враз вкурит, что почем, и может затаить зло. Опасно. Надо сделать грамотнее. Если Гульнара вцепилась в него по принципу «на безрыбье – рак рыба», то все просто. Найдем ей Аполлона из племени альфонсов. Дороговато, понятно, обойдется. Но игра стоит свеч. К Карату я все же привязался, и убирать его – сердце не лежит. А отпускать на все четыре – опасно, да и закон запрещает. К тому же ребята не поймут. Вредный прецедент... Нет, из нашего монастыря дорога одна – на монастырское кладбище. Так спокойнее. Но спешить с этим не буду, неинтеллигентно. Сначала побеседую с Гульнарой. Авось нащупаем общий язык и взаимовыгодное решение.
Во всем виновата вечная моя сверхчувствительность – жаль мне глупого Карата, и все тут. Заметано! Сам за дело не возьмусь. Если Карат не передумает уходить – пошлю Цыпу или Тома. У них к нему никаких личных симпатий нет. Они не знают, что он – индивид – от выгодного ликвидата отказался, а, наоборот, заказчика совсем бесплатно грохнул! В натуре, поступил как настоящий человек, а не банально-алчный киллер.
Да... Проблема... Но не думай, Карат, что я сволочь. Гарантирую: если придется, умрешь ты легко, без мучений!
Немного успокоив свою слишком чувствительную совесть насчет моих возможно-вынужденных действий, я, сменив пижаму на спортивный костюм, съел банку шпрот в масле и пошел немного прошвырнуться по живописным окрестностям.
Обожаю природу – в ней все естественно-просто, без обмана и подлой расчетливости, присущей только людям. Правильно говорил когда-то покойный Артист, которому лоб зеленкой намазали за убийство мента: человек – это неблагодарное животное...
Вот, взять, к примеру, обыкновенный полевой цветок – за каплю дождевой влаги и бесплатный солнечный свет он честно благодарит своей красотой, нежностью распустившихся лепестков...
А человеку дай только палец – откусит всю руку – чуток перефразировал я известную американскую пословицу. А я-то чем лучше? Такая же неблагодарная скотина! Хотя – нет. Я не скотина, а зверь. И, выходит, мне многое прощается, так как основной природный инстинкт хищника – насилие.
Все-таки куда приятнее и благороднее быть волком, а не быком!
Весьма ободрившись данным умозаключением, я направил свои стопы к «Теремку».
В номере была лишь Гульнара. Выглядела она препротивно – зареванное опухшее синее лицо, прическа растрепана и вздыблена, словно она старательно готовилась к съемкам в фильме ужасов.
– Что это с вами, драгоценная Гульнара? – полюбопытствовал я, обшаривая глазами комнату. Ничего достойного внимания не обнаружил – разве что успевший уже завянуть мой вчерашний букет. Да еще раскрытый чемодан на кровати. – Ты что, уже уезжаешь?
Не отвечая, Гульнара не складывала, а просто беспорядочно бросала свои вещи в чемодан, явно не заботясь или не понимая, что он при подобном складировании ни за что не закроется.
– Тебе помочь? – из присущей мне доброты предложил я.
– Иди ты на... – буквально ошарашила толстушка, безуспешно пытаясь захлопнуть крышку чемодана.
– Да в чем дело? С Николаем, что ли, успели поругаться?
– Идите вы оба на... – заорала Гульнара, явно зациклившись на этом мужском органе.
Правильно говорят: у кого что болит – тот о том и говорит.
Чисто из благотворительности, чтобы привести ее в чувство, я влепил ей увесистую оплеуху. Гульнара отлетела к кровати и шлепнулась своим мощным задом на чемодан, наконец захлопнув его. Нет худа без добра, как говорится.
– Рассказывай! – жестко приказал я, всем видом убедительно демонстрируя, что экзекуция, в случае неповиновения, повторится уже в более болезненной для толстушки форме.
– Все горести и беды от вас, мужиков! – заливаясь горючими слезами то ли боли, то ли обиды, сделала ценное открытие визгливая Гульнара, не обращая даже внимания, что такая фиолетово-черная физиономия не достойна ничего лучшего, кроме кирпича.
– Поподробней, милая, – сказал я тоном, каким обычно говорю слова типа: «Колись, падла!»
Закурив «родопину», устроился в кресле, приготовившись услышать какую-нибудь ахинею этой явно сбрендившей, истеричной бабенки.