– Яволь, мой генерал! – Я скинул ноги с тахты и последовал за хозяином.
Сардины в масле с гарниром из жареной картошки с зеленым луком оказались бесподобным блюдом. Хотя, возможно, я просто оголодал за день.
Когда Фрол убрал со стола, я вынул память о Кисе – серебряный портсигар, с которым не расставался:
– Не желаешь пыхнуть, братишка?
Фрол покосился на два ряда «забитых» папирос.
– Я же не курю, Евген. Даже «травку».
– Ну, а я расслаблюсь, с твоего позволения.
После нескольких затяжек пахучего терпкого дыма не выдержал и задал вопрос, что давно крутился в моей голове, просясь на язык:
– Избавь, Фрол, от тяжких мук любопытства. Куда ты дел тех трех гавриков? И вообще – кто они такие?
– Они мои враги. – Лицо хозяина каменно затвердело, глаза блеснули недобрым холодным пламенем. – С лагеря еще. Могу рассказать, коли интересно... Черт с тобой, дай-ка папироску...
Морозным декабрьским утром Фрол шел в сопровождении двух прапорщиков-контролеров в ПКТ, зябко кутаясь в черный бушлат и проклиная свою вечную вспыльчивость.
Пять минут назад Хозяин – начальник колонии – выписал ему три месяца заключения в помещении камерного типа «за грубость с администрацией».
Если бы зона была «черной», где живут по воровским понятиям, можно было бы не переживать. Там в ПКТ даже сытнее и вольготнее «правильному» мужику, чем в зоне. Но эта была «красной» – то есть верховодили здесь «активисты», прихвостни лагерной администрации. «Суки», одним словом, которые и в ПКТ держали власть, назначаемые «старшими» рабочих камер по прямому распоряжению начальника и готовые по его знаку в любой момент не только забить до полусмерти, но и «опустить» – то есть изнасиловать почему-либо неугодного Хозяину заключенного.
Определили его во вторую рабкамеру, где собирали переключатели для бытовых электроприборов. На площади в двадцать квадратных метров трудились восемнадцать заключенных, сидя за длинным широким столом.
Как водится, первым делом Фрола скрупулезно обыскали «старшие» на предмет обнаружения «мойки» – лезвия бритвы – последней соломинки, за которую хватается «отрицаловка», отправляясь в ПКТ на закланье «сукам». Для нападения оружие явно малоподходящее, а вот вены себе вскрыть – в самый раз. Если улыбнется воровское счастье – не сдохнешь, а получишь недельную передышку в лагерной больничке.
Но Фрола шанса этого лишили. Андреев по кличке Лимон нашел заветную «мойку» даже во рту.
– А ты, оказывается, продуманная падла! – оскалил прокуренные зубы Калганов по кличке Калган. – Ступай в красный угол на собеседование.
Показывать Фролу дорогу было не нужно. Как и везде, красный угол находился справа от двери рядом с унитазом. Единственное место в камере, невидимое надзирателю,– по-новому контролеру, – «толчок». Цветом названию своему угол вполне соответствовал – штукатурка почти сплошь была забрызгана кровью. Наверное, через недельку «воспитательный» угол станет уже полностью бурым, и Хозяин, довольно поморщившись, велит его снова побелить. Он ведь известный в зоне аккуратист и чистюля...
После двух часов «собеседования» Фрол уже мало что соображал. Машинально слизывал сочившуюся из разбитых губ соленую кровь и пытался хоть, немного прикрыть локтями, казалось, вопящие от нестерпимой боли почки. Сам он не кричал, а лишь охал, когда удар приходился в печень или почку. И не потому, что орать считал ниже своего достоинства. Просто знал – криком здесь никого не разжалобишь, а прапорщик-контролер все одно сделает вид, что ничего не слышит, и прерывать «воспитательную» деятельность «сук» не станет. На то есть строгое указание самого заместителя начальника по режимно-оперативной работе.
Через некоторое время сработала защитная реакция вконец измученного организма – отключилось сознание.
В три часа смена закончилась, и начался развод по жилым камерам. Несмотря на интенсивное обливание водой, Фрол в себя еще не пришел, и «старшие», матерясь, поволокли бесчувственное тело в свою камеру.
Конвойные лениво посудачили между собой о малахольности такого здорового с виду мужика.
Камера «старших» была попросторнее других. И выглядела даже сравнительно уютной – «толчок», место, где справлялась нужда, был отгорожен простыней, пол не цементный, а деревянный, на тумбочке стояли трехпрограммный приемник и пирамида из консервов. В основном тушенка и сгущенное молоко. Присутствовали здесь и разновидности чая – от плиточного до цейлонского. В высоком окне между обледенелыми прутьями решетки торчали, радуя глаз, желтые бруски сала.