Хорст подумал об этом.
- Возможно, ты прав, - наконец признал он.
Кабал почти не слушал. Он рылся на полках в чем-то похожем на библиографическую ярость.
- Я не позволю собой манипулировать, - пробормотал он себе под нос.
Хорст не стал отмечать, что, по сути, он должен был бы манипулировать сам, и вместо этого спросил:
- Чего вы ищете?
- Она ушла. Ничего более определенного, но мы провожали ее в панике. Вон та дверь, несомненно, ведет в запасной туннель. Она не могла знать о работе Эрешкигаль — это не могло быть частью ее плана, — но двойники должны были проводить нас обоих. Я думаю. Вероятно. В любом случае, она могла оставить что-то, чего не хотела.
Он помолчал.
- Почему у нее два экземпляра одной и той же книги?
Он снял с другой полки том в красивом переплете из серии и гораздо более потрепанный и крупный экземпляр и положил их рядом на столик для чтения.
- Они совсем не похожи, - сказал Хорст. - Названия разные.
Отдельный том был объединен в серию эссе. Это та же книга, хотя и переработанная. Он раскрыл старую книгу.
Внутри она была выпотрошена. Сердцевина книги была вырезана, чтобы создать тайник, а внутри была книга поменьше и пачка бумаг. Кабал торжествующе рассмеялся и быстро пролистал бумаги. Однако, делая это, он замедлил шаг, его растущее изумление стало очевидным.
- Что это, Иоганн? - спросил Хорст. - Что в них?
Не говоря ни слова, Кабал передал ему газетный лист, вырезанный из какого-то архива, и посмотрел на лицо брата. Реакция была почти мгновенной.
- Некролог отца, - сказал Хорст очень тихим голосом. - Зачем ей это? Зачем оно ей?
Кабал не ответил. Вместо этого он выложил дополнительные вырезки и транскрипции из дюжины источников. Трагическое утопление. Пропавший брат. Осквернение кладбища. Катастрофа в приморском городке. Кабал развернул кусок пергамента и медленно прочитал его. Хорст видел, что документ был старым, и не мог даже предположить, каким алфавитом он был написан. Наконец он больше не мог сдерживать свое любопытство и потребовал объяснить, что это значит.
- Это краткий трактат об опасностях, связанных с работой Эрешкигаль, в котором подчеркиваются средства и мотивы ритуала, которые вообще существуют. - Он бросил пергамент на стол. - Она даже знала о Руфусе. Она знала, кем он был. Ей было все равно. Она знала все, Хорст. Все.
Он пододвинул стул и тяжело опустился.
- Я чувствую себя такой использованным. Она хуже, чем Ньярлатхотеп.
Хорст решил, что ему не нужно объяснять этот комментарий, поэтому отвлекся, выбрав книгу поменьше, где она уютно расположилась — как матрешка — внутри большого тома.
- Что это? - спросил он.
Кабал поднял глаза с наименьшим возможным интересом.
- Вероятно, это ее записная книжка, где она ведет список тех, кого выставила на посмешище. “Дорогой дневник, сегодня я манипулировал Уолл-стрит. Так весело”.
- Это не дневник. Я не уверен, что это такое. Насколько хороша твоя латынь?
Кабал устало жестом попросил Хорста передать его. Он открыл его и заметил знак библиотеки Университета Кренца на внутренней стороне обложки. Под ним был штамп ‘Коллекция запрещена’.
Он нахмурился и перевернул страницу. Затем его глаза выпучились.
- Gott!
- Что-нибудь пикантное? - спросил Хорст.
Кабал не слушал. Он поднялся на ноги и смотрел на книгу так, словно ангел Господень сошел, вложил ему в руку Святой Грааль, сказал: "Держи", нежно ущипнул его за щеку, подмигнул и снова вознесся.
- Пресвитер Иоганн, - произнес он страшным голосом.
- Прелестно, - сказал Хорст. - Тогда кто это?
- Это Единственный достоверный рассказ пресвитера Иоганна, написанный Его собственной рукой. Он существует?
Рука Кабала заметно дрожала.
-Это существует и все это время находилось в чертовой библиотеке Кренца? Я украл "Принципы некромантики" оттуда, и я мог бы украсть это вместо этого? О, боги. О, боги.
Он откинулся на спинку стула.
- Ура? - рискнул спросить Хорст. - Значит, это ... вкусно?
- Хорошо? - Кабал поднял на него глаза, и Хорст с ужасом осознал, что его брат плачет. - Это все. Это все, над чем я когда-либо работал. Это ключ. Сам смысл существования...
Его рот на мгновение беззвучно шевельнулся, его словарного запаса было недостаточно, чтобы выразить его эмоции. Вместо этого он зациклился на метафоре. Или, по крайней мере, на том, что Хорст принял за метафору.