Сидевший впереди неожиданно подскочил к Константину, выхватил из его рук славянскую книгу и принялся ее топтать.
Тогда крикнул им Константин Философ так, что заглушил все вопли.
— Горе вам, книжникам, присвоившим себе ключ разумения! — Голос его взлетел к потолку и словно с неба обрушился на беснующихся священников. — Сами не идете к знанию и других не пускаете! Не на всех ли одинаково светит солнце! Не все ли мы одним воздухом дышим! Да стыдно же это — признавать достойными лишь три языка, а другие народы обрекать быть глухими и слепыми!
Многие диспуты кончались иначе.
— У нас в соседстве нет славянских народов, но есть племена другие, — говорили служители Константину. — Они тоже прозябают во тьме невежества. Как по-твоему, нужна ли им письменность?
— Я уверен, что любой народ должен говорить и писать на своем языке, — повторял Константин.
То, что утверждал Константин на диспутах, не произносилось в римской церкви никогда раньше.
Немногие соглашались с ним, другие обескураженно качали головами.
В Риме подружился Константин с папским библиотекарем Анастасием. В молодые годы Анастасий бывал несколько раз в столице Византии, но Константина видел лишь издали.
Они были во многом похожи. Любили одни и те же книги.
Анастасию тоже когда-то предлагали высокий сан, и он тоже отказался от житейских богатств ради книжной премудрости.
Сейчас они ходили вдвоем по улицам, и Константин читал наизусть Анастасию огромные отрывки из этих книг.
Анастасий удивлялся его памяти, ведь Константин четыре года жил в Моравии, где не было константинопольских библиотек.
— Если нет возможности иметь книги дома, приходится держать их в голове, — отшучивался Константин.
— Тебя часто приглашают в гости, — сказал как-то раз Анастасий. — Тебе приходится есть и пить в незнакомых домах. Прошу тебя, будь осторожен: в этом городе у тебя больше друзей, но есть и враги.
— Я знаю об этом. Но сам подумай: отказаться от предложенной пищи — оскорбить хозяина.
— И все-таки прошу тебя снова: будь осторожен!
Братья достигли цели. На днях они собирались покинуть Рим.
Но неожиданно Константин заболел.
Сначала он не хотел верить, что скоро умрет.
Ему было лишь сорок два года.
В любом деле он побеждал, и со стороны многим казалось, что всю жизнь удача сама шла к нему.
Еще несколько дней назад братья и ученики — все вместе обсуждали, как понесут знания славянским народам.
В Рим приехали послы из Болгарии, они приглашали братьев к царю Борису.
Еще на днях Константин снова беседовал с папой Адрианом.
— У вас есть большая цель, есть уверенность и есть мужество, — говорил тот.
— Твоя цель не менее велика, — отвечал Константин, — ты ведешь за собой всю церковь, твое слово должно звучать в каждом уголке мира.
— Если бы это было так! — горько усмехнулся римский папа. — Мое слово ничего не стоит в самом Риме. Апостольский посох достался слишком слабым рукам. Я не только слабый папа, я и несчастный отец. Брат кардинала Елевтерий похитил мою дочь, прячет ее в самом Риме, где-то здесь же поблизости, и еще издевается над моими угрозами. Счастье мое, что вы с братом явились под стены города и передали останки Климента. Это событие заслонило меня от унижений.
— Скоро мы отправимся в путь, — сказал Константин, — из Моравии доходят тревожные вести.
— Не спешите, — принялся уговаривать Адриан. — Я был бы рад увидеть тебя кардиналом нашей церкви. А там, представь, — Адриан усмехнулся, — совсем недалеко и до самого папы римского. Правда, место это не так безоблачно, как может показаться издали.
— Много лет назад я решил, что для меня достаточно быть простым священником, — вежливо, но твердо отказался Константин.
— Тогда я брата твоего сделаю епископом. Ты сам знаешь, как много значит в церкви высокий сан.
С раннего утра и до ночи все последние годы делали братья вместе одно дело, одинаково трудились и одинаково думали.
Сейчас Константин лежал неподвижно. С трудом, превозмогая боль, он едва поднимал руку.
Константин уже понял, что больше ему не встать.
Он принял монашество и взял, как положено, новое имя.
Теперь его звали Кириллом.
В последний день жизни Константин подозвал старшего брата.
Он печально улыбнулся, и Мефодий было поверил в чудо — все-таки есть уже силы, чтобы улыбаться.
Но это были последние силы.
— Послушай меня, брат… — Константин умолк, потом вновь заговорил: — Мы с тобой, как два вола, тянули одну борозду. И вот я падаю на гряде… Я знаю, ты любишь родной Олимп, но молю тебя, не покидай ради него наше поле. Помни, ты должен докончить то, что так славно начали мы вдвоем.