Друзья рассмеялись.
Умка уселся рядом с братьями, вальяжно облокотившись об прохладный камень, покрытый мхом. Слабое дыхание далёкого севера.
– Знаете, что вам скажу. Я ведь уже однажды потерял друга.
Братья затаили дыхание. Им нравилось, когда Умка начинал рассказывать какие-нибудь истории из его уже немаленькой жизни. Предвестником этого всегда служил тон белого медведя, становившийся сказочным, как просочившийся в тёплую берлогу запах первого снега.
Умка поёрзал на месте, устраиваясь поудобнее, сладко закрыл глаза, повёл своим чёрным носом, камушком выглядывающим на белом лице, и учуяв, наконец, тот самый запах снега – родной для него – мечтательно улыбнулся и начал рассказ:
– Я тогда был совсем маленьким медвежонком. Ещё меньше, чем вы сейчас. Всё для меня казалось таким бескрайним и большим! Поверите, но я никак не мог взять в толк: как мама ориентируется и не теряется, если всюду одно белое покрывало до самого горизонта.
– И нет деревьев?
– Ни одного! Иногда встречаются целые поля ледяных торосов, а иногда чистый снег сливающейся на самом горизонте с небом. Никогда не забуду, когда впервые поднялся на ледяную скалу и оттуда наблюдал, как солнце отражалось от снежного покрывала, вспыхивающего мириадами игристых кристалликов. Я там простоял весь день, и только когда узенькая полоска лилового багрянца осталась на горизонте и казалось, что солнце вот-вот упадёт в снежную перину, укроется ею и уснёт на всю ночь, как краешек его вновь показался из-за горизонта, вдыхая жизнь в новый полярный день.
Братья слушали затаив дыхание. Они так живо представили себе всё то, что описал им Умка, что всю ночь после им снились бесконечные снежные луга, где росла, покачивающаяся на ветру, снежная трава – белая, как их друг, – а они мчались куда-то вдаль, туда, где смыкаются края и можно ненароком оказаться на небе.
– Именно тогда я встретил своего друга. То была собака, ещё такая же маленькая, как и я.
– Собака?! – удивились братья.
– Да-да, собака. Щенок. Он жил с людьми, но во время страшной пурги отбился от отряда и потерялся. Когда я увидел его, он едва передвигал лапками и жалобно скулил. Это была его первая полярная экспедиция. Вначале я испугался и спрятался, но когда он упал, выбившись из сил, и начал мелко, но быстро дрожать, то понял, что ему нужна помощь. Хоть возрастом мы были равны, но я уже был крупнее и упал сверху на него, согревая своим теплом. Не знаю, сколько мы так пролежали, но первое, что я услышал от него, когда он перестал дрожать, было: «Спасибо большое, меня зовут Нацекы, а тебя?». С этого дня мы с ним очень сдружились. Вначале я прятал его от своей мамы, но она очень быстро всё поняла.
Тут Умка рассмеялся:
– Поняла буквально через полчаса после того, как я привёл его и спрятал в снегу. Бедный, если бы его тогда не нашла мама он бы точно замёрз. Я же не знал, что у него шерсть не такая тёплая, как у меня. Пришлось вновь его отогревать. Нацекы остался у нас. Мне даже не пришлось упрашивать маму. Видимо она увидела в нём моего младшего брата… он погиб едва появившись на свет.… Как бы то ни было, но мы росли вместе. Вместе играли, вместе спали, согревая друг друга. Вернее чаще я согревал его, а меня согревала мама.
Прошли месяцы. Однажды та самая экспедиция вернулась, и Нацекы учуял запах своей мамы. Та, наверное, уже давно отчаялась увидеть своего отставшего ребёнка.... Мы оба плакали, но он чувствовал, как неумолимо его тянуло домой и мы расстались.
Умка замолчал.
– Знаете, спустя несколько дней, когда тоска постепенно заполнила меня до краёв, я даже предпринял безрасудную попытку навестить своего друга и пробрался в лагерь одной полярной экспедиции. Меня никто не заметил, даже собаки не учуяли. Но потом у них что-то зазвенело, я так думаю, это я по неуклюжести и со страху перевернул гору каких-то металлических тазиков, когда оказался внутри одного человеческого дома. Еле унёс ноги вначале от людей, а потом ещё побегал от разозлившейся и изрядно поседевшей мамы, не находившей себе места, после того, как увидела, куда ведут мои следы. Но что делать! Я так скучал по своему другу.... В итоге выяснилось, что и в лагерь я пробрался совсем не в тот. Потому что даже похожих запахов моего дорогого Нацекы не было, как мне сказала мама.
Умка рассмеялся вместе с Мишуткой и Пашуткой, но толика грусти сквозила в его беззаботном смехе.
– Поседевшей? Вы умеете седеть?
– Умеем, Мишутка, как и все. Я очень сильно тосковал по моему другу, по Нацекы. И вот однажды, две зимы назад, вы не поверите, но я встретил его вновь. Да, всё-таки встретил.
Умка замолчал и в этот раз братья не сговариваясь поняли, что лучше не прерывать это молчание, ведь воспоминания иногда захлёстывают так, что даже самому сильному сердцу тяжело с ними справиться. Глаза медведя, наполнившиеся целительной влагой, засветились от радости.