Настырный ветер опять нашёл где-то лазейку и с упорством дятла, задувал за тёплый медвежий подшёрсток. Пашутка долго ворочался и, вопреки ожиданиям охотников, удобно улёгся совсем не так, как обычно и спят медведи: носом к выходу. Он забился в самый угол несчастной берлоги, что и спасло его. Сквозь, наконец-то овладевший им крепкий сон, он чуял какой-то тревожный запах, но сладкие сновидения не отпускали от себя. И лишь когда раздались выстрелы и Пашутка почувствовал боль в правом плече, куда вскользь попала лишь одна пуля, он взревел и мигом очнулся от сна.
«Люди!» – мелькнуло в нём со страхом. Вслед за двумя выстрелами раздался ещё один. Пуля, точно шмель, только гораздо опаснее, угодила в землю, под задние лапы испуганного медведя. В то же самое время Паша почувствовал, как ярость забурлила в его крови и, не переставая реветь точно двадцать теплоходных гудков, он вырвался из берлоги, разметав наваленные ветви, сучья и мёрзлые комья земли.
Снаружи он увидел перед собой двух людей и углублявшейся в лес хвост собаки. Вновь заревев, Пашутка бросился на незадачливых браконьеров. Лишь краем уха он услышал несколько щелчков – это двустволка молодого, не снятая с предохранителя, в холостую щёлкнула смотря прямо в сердце Пашутки.
Несдобровать бы горе-браконьерам если бы мимо не проходил старый охотник. Услышав беспорядочные выстрелы и, по тем же самым приметам определив, что рядом берлога царя тайги, и кто-то потревожил его, он бросился на помощь. Не столько из-за страха за браконьеров, коих он презирал, будучи настоящим охотником, с уважением и любовью, относящимся к природе, сколько из-за негодования на то, что кто-то по злому ли умыслу или огромной глупости, вот так преступает не зря установленные правила между тайгой и человеком. Завывая и спрятав хвост под задние лапы, мимо пронеслась собака.
– Вот же! – сквозь зубы ругнулся старик и прибавил ходу.
Подоспел он как раз вовремя. Паша подмял под себя обоих браконьеров и ещё бы минута в ярости не оставил бы от них даже косточек. Дав несколько выстрелов в воздух, охотник спугнул могучего, разозлённого и испуганного медведя, успевшего уже почти полностью разодрать крепкие шубы, под которыми, как тряпичные куклы, болтались люди. Переломанные ружья их валялись в стороне. Убивать медведя он не стал, прекрасно понимая, что его вины в происходящем нет, но кровь его кипела от негодования при виде плачущих, успевших попрощаться с жизнью городских, вставших на скользкий путь браконьерства.
Пашутка бежал несколько километров, пока не иссякла вся ярость кипящей крови. Никто не попадался ему на пути, благоразумно отходя в сторону. Даже тигр, предусмотрительно отошёл с дороги и спрятался, услыхав медведя. И только когда длинные тени отпускаемые кедрами слились с опустившимися сумерками, он остановился. Плечо нудило, но, как правильно подсказывали чувства – рана была не страшной, лишь царапина, а кровь давно перестала идти.
Пашутка огляделся по сторонам. Он забежал к соседу, покинув материнскую территорию. Надо было поворачивать назад и думать о том, где бы лечь спать дальше. Возвращаться в разворошенную берлогу и нечего было думать.
– Сразу же понял, что берлога меня не любит! – в сердцах воскликнул он, не думая о том, что он её без любви и построил.
Перебрав в уме все варианты, в том числе дождаться весны, Пашутка решил, что зима кончится ещё не скоро и он скорее умрёт с голоду; к тому же – уж очень хотелось в тепло и спать.
Выбор был невелик. Рыть новую берлогу или занять готовую. Уже глубокой ночью, он с громким хрустом и ворчанием, проломился через мёрзлый валежник, надёжной стеной ограждающий зимний дом от любопытства и опасностей. Обойдя дуб, несколько раз, он позвал Мишутку.
– Залазь, – спустя минуту услышал он сонный голос.
Обрадовавшись, Паша полез внутрь, едва не развалив вход своим мощным телом – гораздо большим, чем у брата.
– По-а-ато-ом, – вкусно зевнул Мишутка, не открывая глаз, сразу же отбив охоту рассказывать о злоключениях, заразив сладкой ленцой, – давай спать.
– Подвинься, – буркнул Пашутка.
Устроившись поудобнее, он уснул до самой весны вместе со своим младшим братиком.
Лишь зимняя стужа не спала, только укрепляясь налетевшей метелью. Выла и ревела она во всю свою богатырскую силу. В такие дни, когда пурга подминала под собой тайгу, только кончики высоких сосен точно парили над белесым, бурным маревом. Иногда, самые сильные порывы ветра проникали в берлогу, вторгаясь в медвежий дом, завьюживая сновидения, подселяя тревогу. Но силы его быстро кончались, с горьким поражением он отступал от медвежьей крепости.