Болезнь старой медведицы
Посёлок геологов пустовал, а потому медвежья семья без опасений собралась на своём прежнем месте. Именно путь туда, два года назад, пугливым, но любопытным медвежатам показался целым приключением. Впервые тогда они встретили другого медведя: страшными шрамами был отмечен он, целое лето скрывался поблизости, но никто его найти не мог. Все обитатели думали, что он заодно с огромным волком, пришедшим одновременно с ним, но оказалось совсем наоборот и маленькие братья стали свидетелями небывалой битвы, в которой приняла участие и их мама. Казалось, что это было так давно, будто и не в этой жизни.
Свежий весенний ветер разносил ароматы пробуждавшегося леса. Пашутка сидел на берегу, ковырялся в гальке и думал обо всём этом. И о том, каким сказочным было его детство, и как сильно он торопился скорее повзрослеть. А повзрослев, почувствовал, как тоска по беззаботному детству до конца его дней оттяпала кусочек внутри него.
– Ты уже здесь, – любимый и долгожданный голос мамы прозвучал за его спиной. Пока он не услышал его, то и не понимал – насколько сильно соскучился по ней.
С чувством гордости, но в то же время печали, обрадовалась она, увидев своего старшего, выросшего сына. Всю дорогу её мысли были направлены к Паше и Мише. Её гордости и сильной любви. Зимой она почувствовала, как прежнее недомогание вернулось к ней. К весне она уже знала, что это старость настигла её. Она прожила долгую и полную жизнь. Теперь в водах родного ей озера она видела её всю и готова была отправить во взрослую жизнь своих детей.
– Привет мам! – улыбнулся Пашутка и побежал к старой медведице, неспешно двигавшейся в его сторону. Он удивился какой силой обладали материнские слова, в раз прогнавшие угрюмые мысли.
Он хотел обнять её, совсем как в детстве, когда буквально запрыгивал на неё и утопал в тепле её шерсти, в её родных запахах – первых, которые он почувствовал, родившись на свет.
– Ох, тише-тише, малыш! – рассмеялась она, – ты уже не ребёнок и можешь раздавить меня.
– Ой, мам прости, – засмущался Пашутка, остановившись в метре от неё.
– Какой ты большой вырос! – воскликнула старая медведица и закачала головой, теперь она была ниже своего сына, – как будто и не спал всю зиму, а отъедался! Ну, иди же ко мне, обняться то мы можем!
Медведица сама потянулась к старшему сыну, он с радостью утонул в её объятиях. Пусть он уже был слишком большим – больше мамы – чтобы спрятаться в ней, но вполне достаточно было укутаться её запахом.
– Почему вы поссорились? – наконец спросила медведица, отпуская сына.
– Мы? Поссорились? – удивился Пашутка, но тут же опустил глаза. И как мама узнаёт обо всём?
Старая медведица продолжала внимательно, но ласково смотреть на Пашутку.
– Поссорились…, – сознался он, – просто… Мам, да, он как всегда прав, но это раздражает!
И Пашутка как есть, на духу рассказал всё, что приключилось с ним. Старая, умудрённая таёжным опытом медведица не перебивала и слушала внимательно. Она не стала ругать или наставлять своего взрослого сына, хотя всё внутри неё сжималось от страха за него. Когда тот кончил, она лишь поцеловала его и тихо, так чтобы услышал только он, и ни одна птичка, из тех, что так весело щебетали сейчас, приветствуя весну, ни одно насекомое, столь же весело жужжащие повсюду, не услышали послание:
– Пашутка, я люблю тебя. Как и твой брат. Любим всем сердцем, и никто тебя так не будет никогда любить. И всегда, Пашутка, всегда будем желать тебе только добро.
Вскоре подошёл и Мишутка, а сверху спикировал Быстрик.
– Добрый день! – воодушевленно поздоровался он, стрельнув по Пашутке быстрым взглядом, – погодка – прелесть, не находите?
– О! Очень даже нахожу, – с готовностью отозвалась медведица, после того, как обняла и поцеловала своего младшего сына, – мне кажется – лето должно быть урожайным.
– Да? – полюбопытствовал соколик, – очень хотелось бы. Но откуда такая уверенность?
– Эх, дорогой мой, – улыбнулась медведица, – есть верные приметы. Никогда за всю мою долгую жизнь они не подводили.
– Какие же? – соколик уселся поудобнее на коряге, льдом вытолканную на берег.
Встреча с мамой примирила братьев, впервые почувствовавших разность своих жизней. Пускай и близких, но теперь окончательно ставших самостоятельными.