*******
Наступило солнечное лето.
Тайга нарядилась в свои самые новые наряды. Дубы с удовольствием подставлялись тёплому ветру, тихо шелестели; берёзы очаровывали шёпотом печальной листвы, покачиваемой таёжным дыханием. Могучие кедры – гордыми великанами возвышались над соснами, пихтами, елями. Узкие кроны тесно растущих друг к другу лиственниц озеленились мягкими иголками хвои, те же деревья, что по природной прихоти росли в одиночестве – раскинули широкую, ярко-зелёную, распростёртую крону во все стороны. Липы, вязы, ясени, боярышник, актинидии, лимонник, рододендрон и тысячи – тысячи! – других видов – всё, чем богата тайга, – жили, с жадностью впитывая каждый летний день. Даже таёжные угрюмцы – столетние тополи снизу поросшие мхом, – невиданно откуда нарядились в столь пышную одежду, приветствуя тёплое солнце, что казались первыми молодцами в округе.
Заваленный колодником густой лес прятал в себе реликтовый тис – красный стволы которого были густо оплетены лианами и виноградом. На нижних ярусах впитывали в себя солнечные лучи кишмиш, жимолость, барбарис, а под ними укрывался, набираясь сил папоротник.
Щебетали птицы живущие в пойменных лесах, бегали колонки – таёжные разбойники. Всё жило и радовало Мишутку. Каждый шорох, каждое поскрипывание улавливали его уши, а нос, как ловушкой, захватывал запахи цветущих растений.
Братья всё чаще уходили от мамы и возвращались спустя дни. Они больше не поднимали тот разговор. Только чувствовали, как будто разъединяющей холодок протиснулся между ними и не было больше прежнего озорства, как будто оно осталось около разрушенной берлоги. Мишутка списывал это на взросление, а Пашутка отмалчивался.
Чудесное лето пышным соцветием украсило всю тайгу. И всё же, какая-то тревога неуловимо витала в воздухе, заставляя Мишутку иногда беспокойно осматриваться по сторонам.
– Мишутка! Пашутка! – падало с высоты небес вниз, под деревья.
– Ми-иша!
– Па-а-аша!
Быстрик сбился с крыльев, облетев уже порядочное расстояние, но всё никак не мог найти друзей.
Уже солнечный диск прикоснулся к далёким хребтам на горизонте, готовясь оставить после себя красно-оранжево-розовую перину неба – предвестницу фиолетовых красок спешащих сумерек.
– Да где же их носит! – злился соколик, заходя на второй круг. Он облетел уже всю территорию старой медведицы.
– Вот они! Оба!
Только острое зрение сокола могло отличить среди густых лесов и косых лучей солнца две тёмные фигуры.
– Вот вы где! – спикировал Быстрик прямо на их головы.
– Э, ты чего? – удивился беспардонности их воспитанного друга Пашутка.
– Где вы были? Вы же покинули территорию.
– Да, с разрешения…, – начал было Миша, но его тут же перебил Быстрик:
– Не важно, не важно, не важно! Я все крылья сбил, пока нашёл вас, уже два часа кружу.
– Случилось что-то? – насторожились братья.
– Случилось! А вы думаете, я буду просто так летать, звать вас на всю тайгу? Мама ваша заболела сильно, второй день лежит. А я только сегодня в гости наведался, днём, а она даже попить не может сходить. Хоть и уверяла, что скоро пройдёт, я не поверил естественно. Еле как напоил её и сразу вас полетел искать. Ну и характер у мамы вашей! Была против! Не хотела беспокоить вас! Только подумать.
Братья испуганно переглянулись. Неужели – это, то самое, что ещё в прошлом году впервые они увидели у неё, взяло верх?
– Где она, Быстрик?
– За мной! Я покажу.
Братья мчались быстрее ветра. Ни мёртвые коряги, ни живые деревья, ни тем более кустарники и лианы не могли замедлить бег молодых, полных сил медведей. Тем более, когда они бежали к своей заболевшей маме. Могучий Паша неостановимой силой пробивал себе путь сквозь тайгу, распугивая не только мелких животных, но гордых оленей и даже лосей. Мишутка не отставал, выбирая проторенные пути, где было можно, проскакивая между валунами, перепрыгивая со ствола на ствол, точно белка-летяга.
Иногда их бег достигал такой скорости, что они теряли из виду Быстрика. В бескрайнем, чистом небе он умудрялся отставать от двух медведей, бегущих в густой тайге.
Верхушкой солнце уцепилась за вершину хребта, грустно повиснув, прощаясь на ночь с тайгой, когда братья прибежали на место. Внизу уже лежали плотные сумерки. Сильная, полная луна победила день, наставало время серебряной ночи.
– Мам.
– Мам, мам, мы тут, слышишь, – испуганные, запыханные медвежата подошли к старой медведице.
Она привалилась к стволу упавшего дерева, закрыла глаза и тяжело дышала. С хрипом и свистом вырывался воздух из её груди, а иногда она вздрагивала всем телом. Старая медведица провалилась в беспокойный сон.