Пашутка обернулся и слабо кивнул. Медведица устроилась поудобнее, сбоку от него. На его фоне она казалась почти такой же маленькой, как если бы сидела у скалы. В воздухе чувствовалось дыхание осени, но тепло ещё не ушло, солнце не утратило свою силу.
– Пашутка, ты уже взрослый и я… уже не вправе наставлять тебя, но всё же я твоя мама и вижу, что что-то очень тяжелое ты давно носишь внутри себя. Мне кажется, что ты хочешь разрешить вопрос, не дающий тебе покоя.
Пашутка бросил на маму уставший, измученный взгляд, утвердив в ней правоту своих чувств.
– Ты у меня сильный, таких больших медведей, как ты, тайга не видывала уже очень долго. И всё же некоторые ноши, они… слишком тяжелы, чтобы нести их в одиночку.
– Я не несу, – попытался отговориться Пашутка.
– Не несёшь, – согласилась она с ним, – но… держишь внутри. Ведь что-то тревожит тебя, я чувствую это, беспокоюсь. Мы беспокоимся.
Пашутка вопрошающе посмотрел на маму.
– Твой брат. Он не для того, чтобы позлить тебя часто пристаёт. Он говорит со мной на эту…, – попытался объяснить старая медведица, но Пашутка вдруг прервал её:
– Миша! Опять он со своими правилами! – не сказал, а выкрикнул Паша, так что осина затряслась, – что он вечно.… Куда не просят. Но ведь в итоге я же спас…
Пашутка осёкся. Он глянул на маму, в её любящие и всепонимающие глаза и остановился.
– Прости мам. Не только я. Да и вообще, это не повод выпячиваться. Просто, мам, – Пашутка набрался храбрости и вновь поднял взгляд, – я нарушил обещание, но… не жалею об этом. Вот что меня гнетёт.
– Обещание? Какое?
– Какое мы давали тебе и самим себе.… Ещё детьми. Нет, я, ты знаешь, нарушил его почти сразу, когда мы побежали тогда на вулкан. Потом было ещё одно обещание. Но я был ещё совсем маленьким и не считал это чем-то настолько плохим. Теперь же… считаю. Но в то же время.... Ай, как сложно! – в сердцах воскликнул Паша. Старая медведица молчала, давая возможность собраться с мыслями своему заплутавшему сыну. Она лишь сделала движение, Пашутка с готовностью отозвался на него – положил свою голову к ней на колени.
Так лежал он впитывая любимый запах мамы: терпкий, медвежий, возвращающий в самое детство. Всматривался в чащу леса, где за многочисленными стволами деревьев, весело тёк ручеёк, неся на себе первых осенних странников – пожелтевшие листья.
Медведица заговорила:
– Малыш, – она склонилась над Пашуткой, положив свою голову на его, а руки сложив на его могучей груди, под которой билось сердце истинного хозяина тайги. Молодое и всё ещё подверженное беспечности, но невероятно доброе и знающее цену справедливости.
– Малыш, ты ходил, чтобы помочь мне вылечиться. Нет, конечно, если бы я была здорова и ты был бы на год помладше, я бы задала тебе ту ещё трёпку, но теперь сама понимаю и вижу, как с приходом людей стало тяжело. Еды всё меньше и нам приходится рыбачить не пойми где, так и этого мало, ещё…
– Мам, я потом ходил. После, – прервал Паша.
– После?
– Да, после этого.
Теперь мама поняла, что так довлело на сердце её сына.
– Я понимаю, что даже не из-за обещания нельзя ходить к людям, а потому что это неправильно. Они – другие, не понимают нас. И всё же – не могу спокойно смотреть, как они гонят нас из дому. Неужели они и вправду не понимают этого? Как им объяснить? Вот мам, вот что меня гнетёт. Ты меня… нас совсем не такими воспитывала, и я сильно огорчаю тебя. Ты воспитывала в нас осторожность, учила избегать встреч с людьми. Но не могу я со всем этим смириться. Зачем они вмешались?! – негодующе спросил Пашутка и замолчал. Он задавал вопрос не маме, но кому-то, кто наверняка управлял всей тайгой. Ответа не было.
– Да ты и сама только что сказала, что тяжело, мам. А ведь люди же придут ещё. В этом году их в несколько раз больше, чем в прошлом. Ай, не важно, – перескочил Пашутка, попытавшись задвинуть тревожащие его мысли назад, но потом вдруг сказал:
– Я подрался там…
– С кем? – потрясённо спросила старая медведица. Клубок мыслей раскручивался у неё в голове. Неужели с людьми? Но она бы тогда узнала, такие вести разносятся быстро. Может быть с Мишей?
– Не с людьми, – поняв её тревогу, поторопился объяснить Пашутка, – с их собаками. Кажется, одну из них пришиб. Даже не собирался, проходил мимо, а они набросились на меня…
Вполне возможно, что опыт и чуткость старой медведицы могли бы рассеять тревогу и переживания внутри Пашутки. Не смириться с ними, но направить помыслы и действия молодого медведя так, чтобы подавить в себе желание доказать людям, что он здесь дома, а они – нет. Ведь именно это двигали им. Силой можно вызволить только силу и могучим медведям это известно, как никому. Пашутка осознавал насколько это неправильный, губительный путь, потому это и давило его изнутри. И сейчас, рассказывая обо всём своей мудрой матери он, хоть и не признавался себе сам, но надеялся, что она развеет тучи внутри него и укажет верную сторону. Как уже не раз бывало.