Однако не всё идёт так, как хочется. Мишутка оказался здесь как раз в тот момент, когда Паша рассказывал про драку с собаками.
– Но зачем? – воскликнул он с горячностью и поспешностью молодости, не вникнув в тревоги брата, – ты же обещал! Это опасно и ставит под угрозу нашу жизнь здесь! Как ты не понимаешь!
– Мишутка, стой, не надо! – тут же попыталась остановить его мама.
– Мам, да почему не надо? Ты всё время говоришь не надо! Но он же ходит туда, я так и знал, что ходит! А потом охотники придут к нам, начнут стрелять. Люди обороняют всё то, что считают своим! И не важно – так ли это на самом деле! И мы пострадаем, мам! Куда нам уходить? На всех столбах пишут, что еды становится всё меньше, человек забирает себе. И нам тяжело, разве не видите?
Мишутка ещё говорил что-то, никогда старая медведица не видела его таким. Всегда сохраняющий благоразумие, сейчас он как будто утратил контроль над собой и давил на своего замолчавшего брата.
– Паша, пожалуйста, не слушай. Он горячится, – обратилась она к Пашутке, чувствуя, однако, что что-то непоправимое уже случилось. Как будто надломленная ветка не выдержала порыва ветра и сломалась окончательно. И как её теперь не прикладывай – она не встанет на место.
– Миша, перестань! Прошу!
– Да как перестать мам! Он всегда такой, с самого детства был! Лишь бы повеселиться, а о других и думать не надо!
– Мишутка, пожалуйста! Это не так! – призывала старая медведица. – Пашутка, Паша, он не со зла.
Пашутка всё это время сидел на месте. Даже позу не поменял с тех пор, как пришёл его брат. Он не глянул на него, глаза его как будто закрывались изнутри, обрубая свет души, не пропуская его наружу. Тяжёлые мысли ворочались в нём. Думал он, что нет больше другого пути. Что Мишутка прав, что он лишь подводит всех – какой он медведь, если не может сдержать обещание?
– Хватит! – взревела медведица и только тогда Мишутка с трудом остановился. С какой неприязнью он глядел на своего брата! Даже старая медведица испугалась.
– Хватит! Всё! Миша – уйди!
– Ну, мам!
– Уйди я сказала!
Мишутка, потоптавшись на месте, сломав несколько веток и раздув ноздри, с громким сопением выдул из себя воздух, шумно ретировался.
Несколько минут медведица молчала, успокаивая себя и своё разыгравшееся от переживаний сердце.
– Паш…
– Н-не…
Медведица замолчала, выжидая.
– Не надо мам, – каким-то не своим, чужим голосом сдавленно сказал Паша, язык едва слушался его, – не надо. Миша прав. Я же обещал и должен был остановиться. Сразу, как ты поправилась. Не смог. Только хуже делаю сейчас и охотников действительно стало больше, а еды меньше.
– Но это не из-за тебя! Когда приходят люди, следом всегда идут охотники. Нам просто надо быть осторожнее. Да и не все люди плохие, Пашутка. Не все. Ты же сам читал истории на столбах, когда они спасали раненых птиц, детёнышей и выпускали их обратно – на волю. И та женщина, которую вы спасли, ведь сами говорили мне…
– Да, но.… Теперь, мам, ты же слышала, сегодня на почтовом столбе было написано: люди стали стрелять по всем без разбора. Наверняка, из-за меня. Я всё лето к ним ходил. Дразнил, хотел спугнуть, не знаю… наказать? Силу свою показать? Ничего не вышло. Люди скорее уничтожат всё в округе, окружив себя этими своими железками мёртвыми, чем прислушаются к шёпоту природы, – как то совсем тихо закончил Пашутка и замолчал. Молчала и его мама.
– Мам, но мы же его слышим, да?
Старая медведица всё поняла.
– Не уходи, – попросила она.
– Я должен. Тем более уже вырос.
Пашутка поднялся и, задержавшись буквально на мгновение, на самое маленькое, но вселившее огромную надежду в сердце старой медведицы и тут же больно ударившее её, побрёл не оглядываясь прочь. Он знал, что если обернётся, то не хватит сил в нём, чтобы уйти. Горечь от расставания с мамой перемешалась с горечью от обиды на брата, с бессилием и несправедливостью.
*******
Когда старая медведица вернулась к реке, стояла глубокая ночь. Они ещё в середине лета покинули озеро, где обосновалось слишком много людей и жили теперь на самой границе владений. Здесь река была глубокой, что затрудняло рыбалку, зато человек ещё не добрался сюда.
Миша не спал. Кровь остыла в нём, и теперь сам себя корил он за своё поведение, но считал, что иначе и не мог. Притворившись спящим, он слышал, как неуверенно ступала старая медведица, вернувшись одна, и как тяжело она легла в стороне.