Паша, будучи уже взрослым медведем, прежде чем уйти на север, вернулся к холму. У подножия рос один тополь. Он был древним, могучая крона его отбрасывала большую тень. Но и его незаметно истощали болезни, подтачивали насекомые, постепенно забирая жизненные соки. Уже стали проглядывать сухие, белёсые, голые ветви: этой весной почки не набухли на них. И всё же он жил. То здесь, то там виднелись молодые ростки, пробивающие себе путь к свету в старом, но прочном стволе.
Пашутка остановился у холма, где осенью уснула его мама. Закрыл глаза.
– Ты точно хорошо обустроил свою берлогу? – послышался ему родной голос.
– Да, мам, – нежно ответил Пашутка, – я проверил.
– Нигде поддувать не будет? – не успокаивалась старая медведица, обходя зимний дом Пашутки со всех сторон.
С момента гибели Миши прошло уже три года. Седая печаль навечно поселилась в её ослабевшем, но бережно сохранившем любовь материнском сердце.
– Смотри, здесь у меня закрыто деревьями, а тут я подоткнул ветками хвои, в три ряда и утрамбовал к тому же. Тут у меня будет вентиляция и стены крепкие, что дуб.
– А подстилку освежил?
– Конечно, мам, – терпеливо и ласково показывал всё Пашутка своей полуслепой маме.
– Хорошо, хорошо, – щурясь и обнюхивая добротную берлогу своего старшего сына, кивала головой медведица.
Паша и вправду старался, отбирая только лучшие материалы для берлоги. Каждую минуту он хотел радовать свою маму.
– Пашутка! – позвала она.
– Да, мамуль.
– И когда же ты найдёшь себе жену?
– Так нет никого, все ушли.
– Ушли?
– Да, старая! – вмешался Топтыг, такой же дремучий брат, – мы здесь с тобой одни остались. Да ещё куча людей и вот этот, – кивнул он на Пашутку, – чего молодость свою гробишь? Я же сказал, что сам смогу ухаживать за своей сестрой. Ишь что, выдумал, что мы старые! Слышь, старая, что говорю?
– Да слышу, слышу, тебя разве что глухарь не услышит, кричишь так.
– Да не кричу я, опять ты начинаешь выдумывать. Кричу, кричу.
– Вот же пень глухой, – беззлобно пожурила брата медведица, – сам оглох, а другим жизни нет. Ну, иди ко мне, малыш.
Пашутка подошёл к маме и укутался в любимый и родной запах, утонув в осеребрившейся шерсти. Пусть он и был в два раза больше, но в такие минуты точно превращался в маленького медвежонка.
– А отпечаток тот, от вулкана, так и не зарос полностью, – в который раз вздохнула старая медведица.
– Нет, мам, не зарос, – подтвердил Пашутка и звонкий смех брата из далёкого прошлого послышался ему.
– Давай, надо ложиться спать, а то чую – зима вот-вот нагрянет. Снегом веет в воздухе. Пашутка, а ты, ежели что, знай – я свою берлогу сделала попросторнее.
– Спасибо мам, ты главное сама не мёрзни.
– Эх, не замёрзну, не тревожься обо мне. А медведицу себе ты найди. Топтыг хоть и дурень старый, но дело говорит. Здесь же никого не осталось. Все ушли, а тебе род надо продолжать.
– Успеется мам, – улыбнулся смущённо Пашутка.
– Каких там успеется. Эх, молодёжь! Оглянуться не успеешь, как старость по плечу постучит и обнимет так, что косточки затрещат.
– Вот-вот, – поддакнул Топтыг, настроив уши на разговор. Для этого ему пришлось подойти чуть ли не вплотную.
Мама с сыном ещё постояли молча, уткнувшись друг в друга. Хоть никто не сказал ни слова, но оба думали о Мишутке. Паша наконец-то оставил свою беспечность и крепко держал слово данное брату. Оно изменило его, разбудило ответственность, терпеливость, придало взвешенности каждому поступку. Старая медведица же вспомнила их последнюю минуту.… Но тут же отогнала от себя эти мысли. Ещё не время было.
– Ну, давай, укладывайся, а я ещё тут постою.
– Мам, давай вначале ты.
– Ишь что! Я не настолько старая, что не смогу дойти до своей берлоги! Ты мать то не оскорбляй!
– Ладно, мам, прости.
Пашутка поцеловал в щёку маму, подарившую ему жизнь, и забрался в берлогу. Он тщательно прислушивался. Слышал, как дышит его мама и хоть не мог видеть, но точно знал, что она смотрит прямо на него сквозь крепкие, добротные стены берлоги. Затем послышались удаляющиеся шаги и ворчание Топтыга о том, как стынут его лапы и пора бы уже как два дня видеть сны.
Старая медведица дошла до своей берлоги, где укрылась от наступающего авангарда зимы. Удобно устроилась и только тогда позволила воспоминаниям вернуться в тот день, когда она в последний раз обняла Мишутку. И запах родной кровинки сразу же, как настоящий предстал перед ней. «Люблю тебя мам, мы вернёмся, обещаю» – услышала она шёпот. А затем увидела Пашутку. Одного. С запёкшейся на лапе от крови шерстью, хромающего, но живого. И как сердце сжалось в ней в ту секунду.