По всему фасаду фонари электрического освещения,— такие он видел на днях в журнале. Публика на одни фонари будет приходить смотреть — кому не в диковинку. По приезде в новый город вся труппа пройдет главной улицей. Это будет кавалькада: артисты в красочных костюмах, гаеры на ходулях, оркестр в оранжевых венгерках с тамбурмажором впереди, а следом — лошади в дорогих попонах, слоны, зебры, верблюды, и у всех на головах пышные султаны...
Эти мысли настроили будущего директора цирка на приподнятый лад. Его уже подхлестывал нетерпеливый зуд, сердце жаждало больших дел, хотелось ворочать глыбы...
- О-о, господа,— Бераиек ввалился, шумно отдуваясь, в пальто нараспашку и прямо с порога полез в жилетный карман на часами — на сколько же он опоздал? Но спохватился — часы-то ведь тоже в закладе. И переиграл жест — вытащил платок, вытер розовое лоснящееся лицо и, коверкая слова, помогая себе жестами, принялся одышливо объяснять, что причина опоздания исключительно в этом — он поводил кистью руки перед горлом, замотанным желтой повязкой,— фурункул...
Четким, каллиграфическим почерком нотариус пишет на большом листе гербовой бумаги: «...австрийский подданный Эмануэль Беранек и саратовский мещанин Аким Александрович Никитин...» Беранек достает из кожаного портсигара папиросу, не
сводя глаз с пера, которое со скрипом выводит: «...продаю принадлежащее мне заведение цирка, состоящее из лошадей, фургонов, шапитона. костюмов и прочих принадлежностей, относящихся до сего заведения...» Беранек склоняется над столом. «...Должен заплатить мне,—пишет нотариус,—1075 рублей серебром». С розового лица Эмануэля сошла напряженность, он первым ставит свою подпись слегка дрожащей рукой. Никитин по обыкновению после твердого знака в конце своей фамилии выписывает щеголеватый завиток.
Беранек вышел на середину комнаты и, нервно перекатывая во рту папиросу, извлек из кармана бумажник сафьяновой кожи. Поворотясь всем корпусом к нотариусу, как бы приглашая его в свидетели, он постучал пальцем по сафьяну и похвастал, что куплена вещь в Париже. Бумажник описал полукруг и остановился перед лицом Акима: «Вы иметь моя презент...» С церемонным поклоном бывший владелец цирка вручил своему преемнику бумажник и крепко пожал его руку. «Ай да он! — растроганно подумал Аким.— Вот уж не ожидал. Что ж, надобно отдариться». Аким снял с пальца перстень и собственноручно надел его на палец Беранеку. И угостить бы еще по-божески. Вот только, черт побери, на какие шиши? Придется опять у Краузе занимать.
Новоиспеченный владелец цирка отомкнул дорожный баул, достал заветный «гроссбух» и, обмакнув перо в чернила, размашисто, с завитушками вывел: «1873 года, декабря 5-го дня, среда, принял цирк от г-на Беранека в полное владение...»
Написал и задумался: впереди его ждало неизвестное. Нет, сомнений в себе не было. И все же, как ни храбрись, а дело-то малознакомое. Не разочаруем ли публику? Ведь вся программа — четыре человека: их трое да Юлия. Не мало ли? Может, опять Карлушу пригласить? Ведь Юлины-то номера, хотя и хороши, да уж больно коротки...
Думая о ней. Аким рассеянно перелистывает конторскую книгу... Среди вкривь и вкось разбросанных заметок, схематических зарисовок и чертежей ему попадаются на глаза столбики старательно переписанных стихов...
Стихов много. По всей вероятности, что связано с лирическим настроем Акима Никитина в ту пору. Чувства его искали выхода в поэзии, душа жаждала красоты и возвышенных слов.
«Как сладостно!., но, боги, как опасно
Тебе внимать, твой видеть милый взор!..
Забуду ли улыбку, взор прекрасный
И огненный волшебный разговор!»
5
С детства Юлия была способной к танцам и всяческим кувырканиям. Легко давались ей и цирковые премудрости. Любое упражнение выходило быстрее и чище, чем у других учениц. Наделенная к тому же редкостным упорством, она преуспевала даже в трудных экзерсисах. Юлию ставили в пример. Со временем это вселило в нее ту уверенность в себе, которая умножает силы и без которой невозможно или, во всяком случае, трудно подниматься выше.
Случалось, что в тренировках она падала с лошади — не без того. Но никогда не показывала вида, что сильно ушиблась. А после падения самым трудным было снова сесть на лошадь и, превозмогая боль, отважиться на трюк. Берейтор, выставив перед мордой лошади удилище шамбарьера, чтобы держала ровный ход, поторапливал ученицу: «Алле!» Объятая страхом, она пыталась оттянуть время: «Еще полкруга, а потом поднимусь...» И вдруг обжигающий удар по икрам кончиком шамбарьера, и, как подкинутая пружиной, она вскакивала на ноги... Но эти горькие минуты с лихвой окупались радостью успеха.
Выступать перед публикой ей нравилось. Редкий случай, чтобы после номера она не испытала довольства собой и горделивого подъема духа. Свою профессию наездницы Юлия любит преданно и ни за что не сменяла бы ни на какую другую.
Сегодня с утра она в некотором смятении: Никитин Аким Александрович предложил ей, одной из всей труппы Беранека, контракт на целых три месяца. И условия назначил лучше прежних. Поехать с Никитиными хорошо бы, слов нет. Все трое ей по душе, простые, славные. Ну Митя, положим, не в счет: женатый. Сказывали, примак — в дом к жене вошел... А Петька — душенька. И собой пригож. Вот уж с кем не заскучаешь... Да и Аким Александрович тоже ничего. Правда, суров и важничает слегка, а все же неплох. И, кажись, благоволит к ней, она это чувствует. Но что это такое: когда он разговаривает с ней и стоит вот так лицом к лицу, в сердце почему-то тревога разливается, будто она сто немного боится?..
Да, поехать с Никитиными — лучшего и желать не приходится, и к Жамилю привыкла. Добрый конь, хорошо выезжен. А на новом-то месте еще неизвестно, какой попадется. Все это так, да йот Густава с ними не будет. А ведь такого берейтора встретишь нескоро. Вот если б и Густава пригласили, тогда и минуты бы не раздумывала. «Отчего же, можно и пригласить»,— уверил ее год вечер Петр: тон, каким это было сказано, сразу же убедил Юлию, что все обойдется. И на душе опять легко и радостно.
6
Морозная улица взбодрила Акима. Давешней усталости как не бывало. Шагается легко, во всем теле ощущение молодеческом силы. Метру, идущему рядом, приходится поторапливаться, чтобы не отстать. На ходу Акиму думается отчетливо, проясненно. И все о том же — о новом владении, о конюшие — шутка ли: пять лошадей. Ухода требуют. И корма в достатке. И к тому ж не для красы ведь их в стойлах содержать. Заниматься с ними кто-то должен. А заболеет какая, встревожился Аким, с лечением мороки не оберешься. Самому придется во все вникать. Конюхов проверить — кого взять, кому отказать. Прежде-то к ним не приглядывался. И тарантас надо бы приобресть или бричку какую. Разве дело, чтобы директор пешедралом, вот как сейчас, через весь город. Ничего, со временем, бог даст, и пароконный выезд заведем. А еще с утра завтра поглядеть, что из багажа с собой тащить, а что оставить и где? У нас места нету. Разве что у Митькиных прасолов. И то ежели сумеешь умаслить их по-родственному...
Братья завернули за угол, и разом захолодило лицо от ветра, под усами защекотало, в ноздри ударило дымом. «На ночь затопили,—подумал Петр.— В доме-то сейчас, поди, теплынь...». Теперь самый раз сказать ему про Густава. Без берейтора, мол, все одно не обойтись. Намекну, что Юлька может не поехать. Нет, этим его не проймешь. Какое ему до нее дело. Лучше скажу, что сам буду обучаться у Густава. В конце концов, он, Петр, директор или не директор...
- Конечно, директор,— спокойно отвечает Аким.— Такой же, как и я, как и Митяй. А только Густава, пойми, не могу взять. Тебе известно, сколько он получает? А-а-а, вот то-то. Ему нет заботы, какой у нас с тобой сбор, а понедельник подошел — вынь да положь.
- А кто же лошадей будет гонять? — запальчиво спрашивает Петр.
- На первых порах обойдемся Зотовым. А что Юля, говоришь, может не поехать, так это пустяки. Поедет, улажу все.
И у Петра отлегло от души. А он-то, чудило, собрался спорить, доказывать.