«Да, завтра же с ней и поговорю», — решил Аким и уже до самого дома не мог размышлять ни о чем другом. Она возникала перед ним то сидящая на малиновом чепраке с вытянутыми ножками, отдыхая между репризами, а то в танце — легкая, осанистая, плывет как лебедушка, а то просто виделась во дворе улыбающаяся по-детски открыто. Думал о Юлии и на следующее утро и очень обрадовался, издали увидев ее в глубине конюшни.
Громко окликнул: «Юль Михална!» Она помахала ему с приветственной улыбкой, однако на зов не пошла, а скрылась в деннике. «Знает себе цену». И тут же осекся. «Но и ты, обалдуй, хорош, кричишь, как все равно девчонке...».
Аким подошел к стойлу и увидел, что Юлия кормит своего любимца — светло-гнедого Шамиля, держа на ладони в лиловой перчатке длинные дольки моркови. Она повернула к нему голову и сказала:
— Манеж сломали, а... Аким перебил ее:
— По контракту обязаны были площадь очистить.
— Я понимаю... Я, Аким Александрович, вовсе не в упрек. Я имела в виду, что репетировать теперь негде. А без тренировки,— взгляд Юлии устремлен вдаль,— разучишься, что и умела.
«Петра высматривает»,— не без досады подумал Аким. Они медленно идут по проходу. Юлия достает из потертой муфты платок и вытирает перчатки. Эта старенькая муфта и жидким люстриновый салопчик, старательно поддерживаемый в приличном состоянии, укололи Акима. «По ней ли все это... Такую-то кралю, как царевну, обрядить бы... Быть может, еще и голодала до того, как с ней рассчитались никитинскими деньгами».
Аким вспомнил: до чего же не хотелось давеча Беранеку, чтобы еще и Юлия переходила к ним. Доверительным тоном Эмануэль высказался в том смысле, что как наездница она, спору нет, хороша, но как человек... Розовое лицо бывшего директора стало кислым, углы поджатых губ опустились к низу, он склонился к уху Никитина и прошипел: «Нет хорошо. Есть — фу-фу-Ф»— изобразил он фыркающую кошку. Аким сочувственно кивнул, думая про себя: «Зря стараешься!» В памяти всплыло, с каким достоинством поглядела вчера Юлия на хозяина, когда тот пренебрежительно швырнул на ящик положенное жалованье. Аким восхищенно сказал тогда себе: «Ишь какая! Эту не унизишь. Силу в себе чувствует...» Ему правилась ее строгая стать, особенно в разговоре с незнакомыми людьми. Подмечал, как ласкова бывает, забавляясь на цирковом дворе с конем...
Юлия обернулась:
- С вами уже говорил Петр Александрович?
- О чем? Ах, про Густава. Да, говорил.
— Ну и как?
Он стал объяснять, почему не может пригласить старого берейтора. Старался говорить мягко, внушительно, однако не открывая, что отказывается из-за экономии. Сослался на обещание, которое уже дал близкому человеку, почти члену семьи, Зотову.
Когда-то он был недурным наездником. Конное дело знает. И, надеюсь, будет хорошо помогать вам. Правда...— Аким понизил голос,— случаются... (слово «запои» говорить не хотелось) случаются... казусы, но будем надеяться, любезная Юлия Михайловна...
И вдруг она выпалила с неожиданной резкостью:
Нет уж, сохрани бог от этаких казусов! Было бы вам известно, Аким Александрович, что я могу согласиться работать только с Густавом. Он великолепный тренер, он знает меня, я знаю его и ни с кем другим работать не намерена.
Мог ли Аким предположить, что кроткая Юлия так взорвется. Кажется, Беранек был прав относительно «фу-фу-фу!»... И вес же Густав не поедет. А Юлия сперва пусть остынет, пусть ей кажется, что я принимаю ее отказ.
- Что ж,— голос у него спокойный, даже шутливый,— вольному, как говорится, воля... Однако смею думать, почтеннейшая, что вы совершаете опрометчивый шаг. Ваши дела не настолько хороши, чтобы, извините, капризничать. В тех двух предложениях, которые вы получили от Каррэ в Харьков и в Сибирь от какого-то Нейбера, о котором, кстати сказать, никто ничего не слыхал, вам назначено жалованье, честно признайтесь, гораздо меньшее, чем дают братья Никитины. И контракт всего на месяц.
«Господи, откуда ему известно...— удивилась она.— Уж не читал ли телеграмму». Чем дальше она его слушает, тем больше находит и его словах подтверждения своим тревожным мыслям. Да, он прав: в новом городе может попасться дурноезжий конь. И ей действительно страшно тащиться на зиму глядя к черту на кулички, к неизвестному хозяину; уж сколько раз оказывалась на бобах! Взять хоть бы тот же Екатеринодар... Ехала туда от такого же, как и Беранек, прогоревшего в пух и прах хозяйчика. С превеликими трудностями наскребла на дорогу... Добралась наконец до места, а цирк уже доламывают за долги. Боже мой, да что же это такое... Где господин Пустовойтов? А Пустовойтова и след простыл... И что было делать? Распродала последнее... Как только дотянула тогда до нового контракта — лучше не вспоминать...
А разве забудется Царицын... Какому-то мошеннику Шварцкопфу взбрело в голову стать директором цирка. Труппу выписал первоклассную. От субботы до воскресенья отработали, а в ночь на понедельник все продул в карты—и цирк и выручку. А новому владельцу — заводчику — цирк не нужен. Артистам объявили, чтобы убирались куда угодно... Она-то еще, славу богу, одна, а были семейные с кучей детишек.
...О каком еще расположении толкует этот рыжий дьявол? Ах об особом расположении к ней братьев Никитиных!
— Клянусь, дорогая Юлия Михайловна, мы будем почитать вас, как сестру. И ни разу не заставим пожалеть о принятом решении.
Ей передаются задушевные интонации его голоса, искреннее участие в ее судьбе, и Юлия уже думает, что напрасно погорячилась. И как верно говорит о ее предчувствии. Да-да, и в самом деле внутренний голос подсказывает ей — с братьями Никитиными в ее судьбе связано что-то очень значительное... А когда он увлеченно заговорил о своей мечте, о том, что они еще будут выступать в большом прекрасном цирке, Юлия сдалась под натиском его твердой убежденности.
7
Собираясь на свидание, Петр решил побриться. Примостился, как всегда, на подоконнике, с пристрастием взглянул на себя в треугольный осколок, подобранный отцом еще когда бродили с шарманкой по дворам. Поправил кончиком пальца аккуратно подстриженные рыжие усики. Свои узкие, будто сонные глаза, какими наделена вся никитинская порода, серо-голубые, с набрякшими веками и словно выгоревшими ресницами он ненавидел. Другое дело зубы. Чтобы лишний раз погордиться ими, широко растянул рот — ровные, один к одному, без щербин, не то что у Митьки и Акима. Да и волосы, если на то пошло, тоже недурны — золотистые, красиво вьются.
- Как думаешь, не прогорим? — спросил с тревогой в голосе отец, подсаживаясь рядом.
- Чего панику-то поднимать? Первый раз, что ли, Акиму дела вести...
«Министерская голова»,— говорит про пего Зотов, а Зотов зря не скажет... Об учителе Петр подумал с теплотой. Профессиональную выучку он, Петр, по сути, получил от Зотова Василия Васильевича—«Вас-Васа». «Он в тебя всю душу вложил»,—без конца повторяет мать. Уж это, что и говорить, Зотов сделал из пего настоящего артиста. Это же надо, как повезло — встретили такого замечательного циркиста! Весь свет, почитай, объездил с итальянскими, с французскими и со всякими немецкими труппами. На любом языке объяснится. А по старости лет застрял тут, никому не нужный, бездомный горемыка. «Изжевали да выплюнули»,— сказал о себе, когда братья Никитины из жалости подобрали его на саратовской пристани. Так возле них и ютится. И когда трезв, цены ему нет. Спокойный, добродушный, любую цирковую премудрость тебе так объяснит, что потом все будто само собой получается. Неожиданно Петру припомнился давнишний рассказ старика о своем детстве: «Отец подарил меня, шестилетнего мальца, французскому циркисту Луи Сулье». «Это как же — подарил?»—оторопело поинтересовался Митька. «А так и подарил, навсегда, как дарят щенят, когда их много народилось...» Во чудеса!
Начало темнеть, когда Юлия и Петр вышли на Московскую площадь. Он обернулся и заглянул в румяное девичье лицо.
- Я нарочно свернул сюда — попрощаться. Бог знает, когда теперь приведется побывать тут.
Они стоят посреди площади — искони излюбленного места праздничных гуляний саратовцев. Пустынная, без звуков и красок, сейчас Московская площадь кажется малознакомой, Петр смотрит на бурую стену городской тюрьмы, выходящую сюда, внимание его привлекли строгие ряды зарешеченных окон. Перед взором возникли вдруг не эти мертвые квадраты, а те, что видел всякий раз на пасхальной неделе: окна, сплошь облепленные арестантами. Облитые лучами вешнего солнца, они глазели из-за решеток с необыкновенной жадностью на праздничное столпотворение «вольных». И тюремные окна весело оживали, утрачивая казенную холодность.