Петр перевел взгляд на свою спутницу: Юлия рассматривала огромные чаны, стоящие на сваях. Противопожарные чаны эти, всегда пустые и рассохшиеся, знакомы ему с детства. Как любили они мальчишками, помогая друг другу, забираться в них!
Бывало, очистим от мусора дно, и — это наша квартира.— Глаза его с заиндевевшими ресницами заискрились.— И никто тебя не видит, играй вволю. А над тобой высокая голубая-голубая крыша...
Юлии, знавшей Петра не иначе как неуемного балагура, непривычно видеть его задумчиво-притихшим. А он стоял отрешенный, захваченный воспоминаниями. Ведь с этими местами так много связано у братьев Никитиных.
...Едва только Волга очищалась ото льда, едва на пригретых холмиках зазеленеет первая травка, все трое уже несутся на Московскую площадь. Почти весь великий пост, когда шарманщики и прочий актерствующий народец томится от вынужденного перерыва, братья целыми днями околачивались тут среди дробного перестука молотков, визга пил, среди гомона артельных плотников, сооружающих в преддверии пасхального веселья торговые строения, всевозможные паноптикумы, балаганы. Молодым рукам всегда находилась какая-нибудь работа — без горсти медяков домой не возвращались.
И, наконец, вот оно, первое пасхальное утро. Московскую площадь не узнать, как по волшебству вся преобразилась, взорвалась, словно фейерверк яркими красками, музыкой, громыханьем барабанов, возбужденным гомоном толпы. Голова кругом идет от всей этой праздничной кутерьмы. Но самое-то, самое заманчивое — балаганы. Даже просто толкаться перед раусом, хохотать над раешными прибаутками — и то какое удовольствие! А разглядывать на фасаде картинки, яркие, многоаршинные и такие завлекательные: красивая укротительница отбивается от огромного свирепого тигра... Силач борется с удавом, который обвил его шею своими страшными кольцами. «Только здесь. Только у нас...», «Единственные в мире», «Повсеместный фурор!», «Дама в воздухе», «Человек-муха», «Самый маленький человек на свете», «Чудо природы: женщина со стальной челюстью. Поднимает зубами 6 пудов», «Экстраординарные представления», «666 секунд в заколдованном царстве», «Гала-сеансы», «Спешите видеть» — эти необычные надписи прочно сидят в голове Петра с детской поры.
Случалось, что они попадали как зрители в балаган. На взгляд мальчишек, бредящих цирком, это был целый мир волшебства и чудес. Глядели на сцену во все глаза: что да как делают артисты, среди которых встречались и весьма искусные. Накрепко — слово в слово — запоминали пантомимы, смешные куплеты, шутки паяцев. В сущности говоря, первые уроки будущие знаменитые циркнсты получили именно здесь, в балаганах.
- Вы знаете, Юля,— он заглянул ей в глаза,— когда я смотрел представление в балагане, все эти люди на сцене казались мне не здешними, а из какого-то другого, неизвестного царства. Будто существует такой особенный народ: ловкий, веселый, остроумный... И все они там как один красивые. И каждый нес в себе какую-то тайну. Боже, как я хотел походить на этих люден!.. Самой-то вам, поди, в балагане не приходилось...
— Почему не приходилось.. В хоре пела, девочкой. Танцевала. Детство мое, Петя, было очень грустным...
Петру хотелось, чтобы Юля рассказала и об отце и о своей матери, но она зябко повела плечами, огляделась и медленно пошла с ветреной голи к высокому забору. Шагая рядом, Петр встревожился: а ведь и ей, поди, холодно, коли его самого бьет ознобной дрожью. Он решительно взял Юлию об руку, ощутив приятное тепло, и торопливым шагом повел к ее дому.
«Хорошо бы пригласить его к себе, чаем отогреть,— подумала она.— Но нельзя. Перед хозяйкой совестно». К ней, к Юлии, еще никто не приходил.
Утром следующего дня Петр направлялся к дому Мусы-Нагиева. у которого Краузе снимал квартиру, обдумывая по дороге, что скажет Карлу на прощание. Петр тянулся к нему, любил слушать его увлекательные рассказы о природе, о технических открытиях.
Несмотря на разницу в семь лет, они с Карлом были на дружеской ноге. Петр старался улучить каждый удобный момент, чтобы наведаться в лабораторию физика, как тот называл свою большую комнату, сплошь заставленную приборами, инструментами, склянками непонятного назначения, множеством ящичков и коробок, аккуратно размещенных по полкам. И когда бы он ни пришел сюда, заставал Карла что-то мастерящим.
Если бы Петру Никитину, пересекающему сейчас Немецкую улицу, кто-то предрек, что вот здесь, на углу, будет стоять его собственный роскошный каменный дом, разве он поверил бы этому. Да ни за что! В отличие от Акима Петрово честолюбие простиралось не слишком-то далеко. Хотя его давно уже занимает, почему одних фортуна вдруг возносит и они достигают положения в обществе, приобретают капитал, а некоторые делаются даже знаменитыми. Другие же, нередко более одаренные, умные, благородные, остаются в тени. И таких большинство.
- Все зависит от того,— объяснял Краузе,— как человек заряжен, какой у него внутри запас энергии. Я имею в виду не эту энергию.— Краузе нажал кнопку, и на приборе засверкала с треском зелено-голубая искра.— Это энергия физическая. Я говорю про энергию духа, какую вложила в человека природа.— По-русски Карл изъяснялся довольно свободно.— Взять, допустим, ваших братьев. Начнем с Дмитрия Александровича. Ему природа дала много энергии тут,— пальцем Краузе постучал по своему бицепсу,— он сильный, но гору он не сдвинет. Да ему и не хочется этого. Вот ваш брат Аким Александрович, тот — другое дело. Он имеет очень, очень большой, колоссальный дух. Вот он сдвинет гору...
Петру хочется, чтобы Краузе сказал и про него, однако спросить не решался. Он снова с завистью смотрит на умелые руки друга и думает над его словами.
- А почему же Зотов не достиг? Ведь вы-то знаете, какой это талант?
— И Зотов и я, ваш покорный слуга, смею думать, имеем от природы кое-какие способности. Но не имеем тот заряд духа, который есть у Акима Александровича. Я уже на этот счет много мыслей держал в голове. Вы говорите «занять положение наверху»...— Краузе вскинул глаза.— Для этого нужно иметь столько... Как это сказать?.. Столько качеств, сколько есть на этой руке пальцев. Вы спросите, какие это качества? Извольте: первое, большой палец — талант. Это ясно, да? Второй палец — иметь цель. И очень сильно, невероятно сильно стремиться к ней. И ни в коем случае не сходить с дороги.— Краузе оживился. Каждый раз, перед тем как загнуть очередной палец, он постукивает по нему тоненьким напильником.— Третий палец — уверенность в себе и упорство.
Колоссальное упорство. Тебя вышвырнули в дверь, ты лезешь в окно. Тебе свернули этот... э-э, скула... но ты все равно идешь и идешь. Это тоже понятно, да? Четвертый палец — благоприятное стечение обстоятельств. Это играет большую роль.— Напильничек пригнул пятый палец.— И при всем при том иметь...— Краузе улыбнулся,— удачу, иметь везение. И когда налицо есть все пять,— его пальцы сжались в кулак,— тогда и только тогда — полная виктория.
Краузе сиял пенсне, вставил в глаз лупу и, стачивая какую-то мелкую деталь, увлеченно рассказывает Петру о последней сенсации: в Петербурге на улице только что зажглись вместо газовых фонарей электрические — лампы накаливания Лодыгина. «Это уже новая эра!» — произносит Карл торжественным тоном.
Да, Петру будет так недоставать Карла Краузе! А почему, собственно, они должны расстаться? Разве что у пего у самого другое на уме...
Петр с пристрастием допрашивает друга о его планах. Оказывается, и тому жаль порывать с Никитиными. Они были хорошими сотоварищами.
- Но ведь теперь к Акиму Александровичу не подступись: столько забот в голове...
— Почему — не подступись? Один, что ли, он хозяин в деле.
— Кто говорит — один? — Едва заметная улыбка тронула тонкие губы Карла.— А все-таки последнее слово за ним...