Петр вспыхнул. Расчетливо подхлестнутое самолюбие взыграло: «Но и другие кое-что значат». А про себя решил: «Все равно Карлуша поедет с нами. Подговорю Митяя, в две-то глотки переспорим».
- Но поймите,— устало отбивался от братьев Аким,— ведь на жалованье он не пойдет, а четыре марки я теперь ему не дам. Не могу. При всем моем желании.
«Вот те раз! — подумал Петр.— Ведь о деньгах-то я с Краузе и не толковал. Совсем упустил. Приведу его, пускай сами и договариваются».
Долго шел торг между бывшими компаньонами. Оба расчетливы и неуступчивы. И хоть с трудом, а все же поладили, на радость Петру и на пользу делу.
8
— А ежели в Самару?..— допытывался Аким, заглядывая в глубину старческих, уже замутненных глаз Вас-Васа.— Значит, не одобряешь? А вниз податься, скажем, в Камышин?..
Вторые сутки цепко держит его эта думка — куда ехать? Но старик верно говорит, надо танцевать от ярмарки. Этот вечный скиталец все ярмарки знает наперечет: где какая, когда откроется, какой главный товар.
- А всего их, коли желаете знать, без малого семь тыщ. «Ого! — думает Аким.— Неужто возможно все запомнить?»
- В Харькове, к примеру, целых четыре ярманки,— продолжает Зотов.— Троицкая — главная по всей Малороссии шерстяная ярманка. Сколь нашего брата кормится на ней, и не сочтешь. Да еще, почитай, четыре Роменских в Полтавской губернии... потом в Воронежской губернии ба-альшущие скотские ярманки. Как сейчас помню, на третий день...
Воспоминания нахлынули на старика и растеклись извилистыми ручейками. Аким нетерпеливо досадует на своих: а эти и рады — уши развесили. Оно, конечно, интересно, да только не ко времени. Куда же все-таки ехать? Одно уже и теперь ему ясно — на Крещенскую ярмарку в Харьков подаваться не резон. Первое — что уже поздно, а второе и главное — слишком большой риск начинать в таком крупном городе. Еще неизвестно, как пойдет у них дело, понравятся ли публике. В труппе всего пятеро. А у Беранека было... Аким подсчитал в уме — двадцать два человека. И прогорел. А кстати, посадить Юлию в свой фургон, а Петьку-ухажера в другой. И не забыть сказать матери, чтобы кипяченой воды жбан заготовила: брюшняк, слышно, опять свирепствует. Да, вот еще, с огорчением подумал Аким,— провизия в дорогу не заготовлена... И как только мать обернется до первой кассы?.. А ведь предстоит еще и овса подкупать. На место приедем — афиши заказывай. В чужой-то типографии о кредите и слушать не станут. И чиновникам сунуть, чтобы место отвели... Не начали еще, а расходы уже капают. Да что — капают! Это доход капает, а расходы рекой льются... Думай, Аким, думай! Так выбирай место для начала, чтобы дорога не слишком дальняя, ненакладистая.
— Вот так, ангел мой, с хорошим хозяином кольцом от ярманки до ярманки и ездили,— заключил Зотов.
И сразу же все шумно загалдели, заспорили с жаром, наперебой. Это касалось всех, и потому каждый гомонил свое, не слушая другого, каждый уверен, что его предложение самое наилучшее. И даже, чего давно уже не было, отец включился в спор. И только Аким молчал. Он слушал и прикидывал. Да, по всем статьям выходило в Пензу.
Аким встал, и галдеж прекратился. Ждали его слова. И он сказал о своем выборе и по обыкновению понятно объяснил, почему им выгоднее всего начинать именно в Пензе. «Ежели не мешкать с отъездом, то, чаю, к рождеству в аккурат поспеем». Мать истово помолилась святой Параскеве-пятнице, прося ее воспомоществовать в их новом деле.
...Рано утром 12 декабря оба фургона братьев Никитиных выехали на Пензенский тракт. Им предстояло отмерить по вьюжным дорогам 199 верст.
9
До открытия ярмарки, приуроченной к рождеству, оставалось всего шесть дней. А у них полная неудача, ошеломительный форс-мажор. Шуточное ли дело: отмахать такой путь — и уезжай несолоно хлебавши.
Еще какой-нибудь час назад Аким Никитин в приподнятом расположении духа шагал в ярмарочное управление, заранее предвкушая, как будет распоряжаться постройкой цирка. И вдруг — на тебе: «Мест уже нету»... Чиновник, одиноко сидевший в тесной комнатенке, как отшельник в келье, любезно, даже будто сожалея, втолковывал ему, онемелому, что вышло постановление: на ярмарочном землевладении участков не отводить.
Никитин понуро бредет, сам не зная куда, напряженно обдумывая, как выйти из пикового положения? Ведь он в ответе не только за свою семью, но и за чужих людей, доверившихся ему. Как быть? Поклониться содержателям балаганов — возьмите Христа ради? Так и это пустое: труппы у всех набраны. А ежели и возьмут, так за копейки. Наезднице же, впрочем, без манежа и вообще не работать... От чего ушли, к тому и воротились.
«На землевладении участков не отводить...» — звучит в ушах приговор чиновника. Ноги сами собой ведут под гору, подальше от хлопотливой ярмарочной суеты, вызывающей досаду. И вдруг — что такое? Перед ним широко расстелилось снежное поле, игристо поблескивающее на солнце свежей порошей. «Река»,— промелькнуло в голове. Поодаль увидел: наезжена дорога на противоположный берег, и по ней в оба конца густо движутся возки и люди. Справа, почти у самого берега, мастеровые заканчивают навес над торговым рядом. Внезапно его осенило: места нет на земле, но ведь на реку-то, на лед запрет не распространяется— вот он и выход! С чувством радостного освобождения вздохнул полной грудью, словно выбрался на свет из глухого удушливого подземелья.
Однако идти в управление с пустыми руками негоже. Карл Краузе, у которого Никитин снова попросил взаймы, вытащил без дальних слов из толстого бумажника три «барашка» *. Их сладостное «блеяние» придало резвости чиновничьему перу, выписывающему надлежащий документ.
* В дореволюционной России жаргонное название казначейского билета достоинством в пять рублем"!.
10
Оба расшатанных скрипучих фургона и фуру перегнали к берегу. Юлия ловко выпрыгнула из двери. Оглядевшись, она указала рукой, просунутой в муфту, на снежный наст и спросила с наивным простодушием:
- Это что же, вот тут прямо на снегу и будет манеж?.. Как интересно! Ни разу еще не работала в таком цирке...
Она вовремя заметила летящий в нее снежок и ловко увернулась. Снежок блином прирос к щеке Дмитрия. Петр раскатисто хохочет, сминая новый...
- Будя, будя! Чисто дети,— ворчит мать — второе лицо в семье Никитиных, женщина крутого нрава с твердой мужской рукой.
Она бегло оглядела отведенный участок, обозначенный вешками, воткнутыми в примятый снег, покачала головой, дескать «ну и ну...», и бранчливо скомандовала:
- Чего рты поразевали! А ну, марш за дело!
Аким поспешал с лесной биржи, хмельной от удачи: уговорил хозяина отпустить весь материал в кредит. По дороге нанял и привел четырех плотников-бородачей. К нему вернулась его ухарская замашка, как всегда, при удачных оборотах.
Еще издали, с подхода, он объял своим скорым взглядом всю панораму целиком: костер на берегу, мать, склонившуюся над котлом, окутанным паром, лошадей, выпряженных и возле фургонов вскидывающих головы с торбами. На реке большой, аккуратно вырезанный в снегу квадрат, выметенный до голубеющего льда.
«Славно расчищено,— удовлетворенно отметил он.— А выдержит? — мгновенно пронеслось в мозгу.— Помилуй бог: семь сотен мест. А с галеркой — и вся тыща. Не провалится под лошадьми?»
Перед глазами возникли зеленоватые кубы льда, которые возили в конце зимы с Волги. В память врезалась картина: лошади гуськом натужно тянут в гору сани с ледяными кубами, посверкивающими на солнце стеклянистыми гранями. Лед толстый — до аршина и более. Выдержит, сомневаться не приходится... И снег они с умом покидали. Дворик позади отгородить бы. И прорубь свою — лошадей поить. Где ей место? Как удобнее конюшни поставить? Как фургоны? Посоветоваться бы с Краузе, на этот счет он головаст.
- Может, не теперь, а утром,— сказал Карл, протирая пенсне платком, порозовевшим в отблеске костра.
- Действительно,— поддержал его Дмитрий.— Чего потемну колупаться.
Господи, да неужели неясно — каждая минута на учете. Утром своя работа — лес возить.