— Хозяин,— деликатно постучал по спине рукавицей пожилой плотник в опрятном зипуне,— фонари найдутся? Али смола?
Да, вот, кстати, фонари. Аким велел отцу почистить с конюхом Егором стекла, заправить керосином все фонари и передать мастерам. Потом подхватил старый чемоданишко, в котором хранится немудрящий набор инструментов и разные железяки, и скорее на лед. Примерился, где быть манежу. Опустился на колени и вколотил в ледяной пол по центру будущей арены большой гвоздь, привязал к нему длинную веревку с заостренной железякой на конце — самодельный циркуль, каким испокон прочерчивают окружности.
Первый гвоздь первого цирка братьев Никитиных,— с веселой улыбкой сказала Юлия, опускаясь рядом на подложенную под колени муфту. И так же весело спросила: может ли быть чем-либо полезной?
- Станете потом жаловаться, что Никитин поставил вас на колени.— Аким указал кивком на ее позу.
Юлия подхватила шутку:
— Нет, Аким Александрович, ни за что. Я и так уже встала на скользкий путь...— Девичья рукавичка поутюжила лед, как бы в пояснение своей остроты.
В серо-голубых глазах Акима метнулись озорноватые искорки. Он уже складывал в уме ответный каламбур, как вдруг на берегу послышались громкие голоса. Петр привез глину... Теперь еще воза два песку да опилок — и с манежем все в порядке.
Юлия следит, как острый клюв железки прочерчивает на сумеречном льду бороздку — круг будущего манежа, нужного, в сущности, лишь ей одной. Остальные ведь могли бы и без него.
Что-то вроде бы мал. А? — сказала она, щурясь и склоняя голову то к левому плечу, то к правому.
- Почему «мал»? — Аким вскинул глаза.— Семнадцать аршин, как положено.
Листая при свете костра записную книжку, отыскал план установки шапитона и, сверяясь с ним, начал размечать долотом места для несущих мачт и растяжечиых кольев.
Брызги ледяных осколков веером вылетают из-под ломов и лопат — Никитины долбят лунки. Мерцающие огоньки фонарей и ламп не в силах пробить сгустившуюся тьму, они высвечивают лишь небольшие пятна. И только когда Краузе смастерил в двух жестянках керосиновые факелы, на участке сразу же развиднелось и стало по-праздничному весело. Мать обносит работающих поощрительной чаркой. Выплывет неожиданно из полутьмы, ткнет заговорщицки локтем в бок: «Ну-кась, подкрепись». И нальет из фляги, обтянутой шинельным сукном, а в придачу — кусок сала с чесноком на ломте хлеба. Аким залюбовался матерью. Ее сияющее лицо вроде бы даже помолодело. Давно уже не видел родимую такой счастливой.
Вдоль берега уже маячат фигуры ротозеев и вездесущих мальчишек, глазеющих на этот загадочный островок, причудливо высвеченный колеблющимся на ветру пламенем.
- А ну, пшли! — с угрозой в голосе зашумел на зевак Дмитрий.— Кому говорят! — С ломом наперевес подступал он к берегу.
Аким тотчас осадил брата зловещим шепотом:
- Уймись, обалдуй. Токо портить мастак.— И громко бросил на берег, как бывало на раусе, петрушечную складешину:
«А вот, а вот, честной народ,
Не спеши, остановись, подходи и подавись.
Чудеса узрите и в рай не захотите...
А кто не подойдет, тот в ад попадет:
Сковородку лизать, тещу в зад целовать...»
Окруженный толпой, клоун-директор весело, с озорными ужимками разъяснял, что строят цирк, какого тут и не видывали, заманчиво описывал номера и трюки программы, приглашал посетить представление. А Дмитрию уже миролюбиво заметил: как не понять — это живая реклама. Пускай разносят по городу,
Вдруг кто-то робко тронул его за рукав. Аким поднял глаза: мальчишка в сползающей на глаза лисьей шапке. Махнул рукавичкой в сторону берега, сказал, шмыгнув носом: «Зовут тебя».
Высокий, темноусый околоточный надзиратель в форменной бекеше выжидательно стоял, заложив руки за спину. «Не испортил бы нам кашу»,— подумал Аким, приближаясь. Околоточный заорал, сверля Никитина черными глазами:
- Что за иллюминация? Кто разрешил?!
Аким напустил на себя испуганно-подобострастный вид: — Ваше благородие...
- Молчать! Вы что!.. Вы что это—неужели город спалить вздумали?
Никак нет, ваше высокородие.— Никитин изобразил, что ест начальство глазами, и по-солдатски, как в пантомиме «Рекрутский набор», игранной бессчетно, отрапортовал, что работают с дозволения ярмарочного комитета. Вот и бумага при нем. Не угодно ли взглянуть. И добавил, пока «бекеша» читала контракт, что поблизости никаких строений не имеется, а посему угрозы пожара не предвидится.
Околоточный не сдавался и, распаляя себя, пригрозил вышвырнуть паршивых комедиантов из города.
- Господин надзиратель,— неожиданно запела Юлия медоточивым голосом — войдите, Христа ради, и в наше положение. Будьте благодетелем. Братья Никитины впервые открывают дело. Народ веселить. Помилуйте, какая же ярмарка без цирка. У нас паяцы первой руки... Электрические опыты — уверяю вас, совершенно невиданная вещь. У нас шпаги глотают, да-да... «Человек без костей»... Верите ли, совсем без единой косточки... У нас еще и наездники и опять же прекрасные лошади. А ведь они, извините, корм требуют каждый день. Однако мы надеемся понравиться публике...
Юлия говорила складно, свободно, смело глядя в начальственные глаза. В тоне ее слышалось легкое кокетство, какое может позволить себе привлекательная женщина, осознающая силу своей красоты. Игриво мурлыча, она пригласила его высокоблагородие на представление и, снизив голос до шепота, посулила отблагодарить его должным образом, когда откроется касса.
Юлия легонько потянула надзирателя за рукав: господину Никитину надобно распоряжаться по строительству, и в участок пойдет она, если, разумеется, их высокоблагородие ничего не имеют против...
Вернулась Юлия довольно скоро, веселая и горделивая. Сказала, что разговор был с самим полицмейстером, оказавшимся там. Расспрашивал: какова программа цирка, много ли лошадей? Хороши ли? Она пожаловалась на нехватку рабочих рук, и тот пообещал прикомандировать арестантов. Однако поставил условие, чтобы для его семьи была отведена ложа.
Юлия втянулась в общий ритм работы, жаркой и дружной. Здесь все делалось с пониманием важности и срочности предприятия. Все вокруг работали без понуканий, работали, охваченные радостным, сызмальства выношенным ожиданием рождественского праздника, работали, забывая себя, не зная устали. И все спорилось под руками, все выходило быстро, ладно, надежно. Да, такого ей еще не случалось испытать за вою свою двадцати/двухлетнюю жизнь.
Весь следующий день Юлия тоже была на ногах: таскала в огромных Акимовых рукавицах доски и шесты, тянула вместе со всеми под гиканье и шуточки за веревки, когда ставили растяжки, кому-то помогала, что-то поддерживала, толкла глину и смешивала ее с песком для покрытия манежа, взяла в усердные помощники стайку мальчишек. И лишь на короткие минуты прерывалась от горячей работы, чтобы, примостясь на досках, наскоро съесть в артельном кругу похлебки, приправленной побасками Пети и Дмитрия; от их забавных шуток она закатывалась звонким молодым
- смехом, не замечая, впрочем, как хмурится Аким. А под вечер он с одобреннием наблюдал, как Юлия, шутливо кокетничая, угощала из фляги сперва конвоиров, а потом и команду: «Подкрепись-ка, арестантик... Согрейся, миленький...»
Аким оценил находчивость матери, передавшей флягу именно ей — красивой барышне. И ведь в самый раз, когда жар общей работы начал уже спадать.
В наползшей темени гигантский шатер высился посреди ледяного поля будто громадный воздушный шар перед взлетом. Никогда прежде ни один шапитон не радовал Юлию и не веселил душу, как сейчас этот, причудливо высвеченный изнутри, с огнисто-золотыми стежками на шнуровках и швах.
Ну а больше всего, конечно, ее радовало, что была конюшня — вместительная палатка с покатой крышей, распертая шестами, которые ветер лениво раскачивал с легким поскрипыванием... Наконец-то лошади размещены в денниках. Правда, пришлось изрядно поспорить — чуть ли не до ссоры дошло. Она уверяла, что держать лошадей на льду, пусть даже и на соломенной подстилке, нельзя. Аким же Александрович отбивался, божась, что досок и так не хватает, что ввиду экономии да отчасти по неопытности недостаточно завезли, что даже для сцены и то маловато. Но тут вмешался Митя, сказал хмуро: