— Пускай берут из напиленных.
И Петя поддержал:
- Все одно подкупать.— И, предупреждая возражения Акима, добавил: — Не губить же лошадей.
И сами же Митя с Петей настил сколотили.
11
Досок и подтоварника явно не хватало. На исходе сено и керосин. Но где взять денег? Все, что было у матери, он забрал. У Краузе свободных ни пятерки, не то он бы дал.
— Придется тебе, Митяй, прощаться с портсигаром,— сказал Аким, торопливо поднявшись по шаткой лесенке в теплый фургон.
Братья, наездница Юлия и оба конюха беспечно резались в карты, примостясь на поленьях неподалеку от чугунной печки. На кону — кучка медных полушек и грошиков. Дмитрий молчал, пе поднимая головы. За него запальчиво пробасил Петр:
- Портсигар дареный. Именной. Сам знаешь. Аким ответил устало:
- У нас нету, Петя, другого выхода. Дело наше совсем швах.
В тоне, каким это сказано, все уловили непривычно грустную ноту, больно кольнувшую в самое сердце. Тишину нарушил Дмитрий, сказал осипло, с вызовом в голосе:
— А я наперед знал, что проку не будет. Как только въехали в эту Пензу и первое что — монах встречный...
— Ладно тебе! — цыкнул Аким.— Вытаскивай портсигар.
- А почему все я да я? Багаж оставить — я у тестя проси. Сундуки таскать — сызнова я. В дороге остановились, на молоко заработать, на картошку — опять Митька гири ворочай. А тут уже дошло — свадебный подарок отдай.
- С себя все поснимал и других раздеть норовит,— петушась, поддержал его младший.—Не отдавай, Митька, не отдавай!
— И не подумаю.
— Да поймите же вы, дурьи головы, в этом все спасение! Придет время, таких вещей себе понакупаете, что и не снилось, не то что какой-то золотой портсигар. А то—«именной... именной». Была бы вещь, а написать чего хочешь можно...— Он с жаром объяснял им свой план, заманчиво рисуя картины обогащения. Однако на этот раз — осечка: братья уперлись — и ни в какую...
И тут Юлия тихо встала и ушла за ситцевую занавеску, отгородившую «женскую спальню», как шутил Петр. Она вынесла и поставила на край стола свою шкатулочку, достала оттуда браслет, кулон на золотой цепочке, брошь с драгоценным камнем и выложила все это перед Акимом. А вдобавок прибавила снятое с пальца колечко с бирюзовым глазком. И как ни протестовали братья — настояла на своем.
Рядом с ее добром лег и портсигар Дмитрия.
Растроганный Аким горячо уверил Юлию и братьев:
— Все вернется. Не беспокойтесь. Я только заложу в ссудную кассу. Под любые проценты. И скоро, незамедлительно выкуплю.
12
Отец устало присел на смолисто пахнущую скамью, щуро глядит на сцену — плотники вколачивают последние гвозди. Аким сказал, что орган будет стоять там, и ему, старику, придется перед каждым сеансом карабкаться по шаткой лесенке — это с его-то глазами: совсем ведь никудышные стали.
За спиной Александра Никитовича что-то громыхнуло. Обернулся и скорее догадался, чем увидел: Петруша перемахнул через барьер галерки и размашистыми шагами спускается по наклонному проходу, как с холма, громко стуча сапожищами о гулкие доски. Не останавливаясь, бросил отцу через плечо: «Послал люки проверить...»
- Заряжать люки — квадратные отверстия в полу сцены, тщательно скрытые от глаз публики узорно расписанной холщовой подстилкои, до недавнего времени было на обязанности отца. Хлопот с ними доставало. Хитрые пружины для таинственных исчезновении (Краузе мастерил) — клапаны, трубки, резиновые груши с пудрой — дым производить — все изволь держать в полной готовности к действию. И так для каждого сеанса. А ведь их, сеансов-то, праздничным днем в балагане, почитай, не меньше десяти, а случалось и более того. Под одной крышкой люка он подвязывал петарды, чтобы толстяк полицейский проваливался в преисподнюю с оглушительным выстрелом, однако по старческому недомоганию дважды не успел устроить взрыв по ходу пантомимы, и Аким, рассердясь, отстранил отца от люков.
Мысли Александра Никитовича сменяют одна другую, и все о том же — о сыновьях и особливо об Акиме, которого журит по-отцовски строго, но справедливо, пеняет за неуемный, не знающий меры нрав, за то, что и себя изводит и другим ни спуску, ни передыху не дает. В деле для него ни отца с матерью, ни родни... Прошлой-то ночью барьер кумачом обивали, все уже с ног валятся, а он заладил: «Пока не закончим — ни один не уйдет». Ну до чего настырный уродился! А тоже ведь и жаль сыночка, совсем вымотался. Хоть и семижильный — а что как свалится? И все. И встало дело.
Сквозь дрему услышал — появился Аким. И старик сразу же взбодрился, сел прямее. И все вокруг прекратили зубоскалить, смахнули с лиц улыбки и невольно подтянулись. Аким с места в карьер, еще от дверей, начал громко распоряжаться.
Сообща стали втягивать на сцену веревками тележку с «англезе». С замиранием сердца следит старик за органом, плывущим по воздуху,— боже милостивый, только бы не уронили, только бы не уронили. Он перекрестился и осенил крестом тележку.
Петруха-озорник, закончив работу, свесился сверху и дурашливым тоном зовет: «Лезьте, папаня, наверх, вы теперь высокопоставленное лицо, паки возвышенное...» И вместе с Митькой заходятся гоготом.
Бережно протирает Александр Никитович серебристо сверкающие трубы органа, красоты, на взгляд старого шарманщика, необыкновенной. И голосище какой, голосище, что симфонический оркестр!
Тряпка скользит по малиновой тележке, по рычажкам, по медным бляхам, которые при свете ламп так и горят. В слезящихся глазах уже рябит, а он все начищает и начищает запотевший металл...
13
Аким возвращается верхом через ярмарочную площадь — обширный многолюдный табор. Он едет по улочкам-проходам между сколоченных на скорую руку лавок, палаток, балаганов, зверинца, паноптикумов - как все это знакомо ему. Снега почти не видно, все засыпано сеном, оно лежит под ногами темно-серым слоем. Повсюду скопище возков, кибиток, розвальней, и все нагружены поклажей, все обвязаны веревками и у всех оглобли задраны в небо - целый лес. И костры, костры, костры... Вечерняя площадь полна звуков: конского ржания, собачьего лая. В загонах мычат быки и коровы, жалобно мекают овцы, стучат молотки — вколачиваются последние гвозди. Здесь все живет, все дышит ожиданием завтрашнего ярмарочного торжища.
В седле Никитину непривычно, всадник он никудышный. И конь это знал. Шел неспокойно, вывертывался, нервно пританцовывал, взматывал головой и все время жевал оскаленными зубами беспокоящую железку трензеля. Не первый день сверлит Акима тревога: а что как публика не пойдет в холодным цирк? И поставлен к тому же на отшибе. Может, все-таки раус пустить для страховки? Как назло и конкуренты нынче подобрались опасные: не считая паноптикумов и музеев всяческих, во всех трех балаганах сильная приманка. Эйгус весь фасад завесил плакатами с изображением огромной змеи. У Розенцвейга ставка на лилипутов: «Самая маленькая женщина в мире — мисс Виолетт»... Зуев? Тот своим медведем-великаном возьмет... Положим, и у них, у Никитиных, тоже есть что предъявить. Во-первых, лошади, во-вторых, пантомима, и в-третьих — фонтаны Краузе. Кого хошь удивят... Да и вывеска свое сделает. Вот, кстати: послать Петьку к живописцу выяснить, почему до сих пор нет.
Перед фасадом цирка, еще не убранного красочными плакатами, Никитин спешился и передал Ворона подбежавшему Егору, а сам торопливым шагом прошел внутрь. Он вытащил из-за пазухи матерчатый сверток. Один край развернутого квадрата держит Юлия широко раскинутыми руками, а другой он сам. Все молча любуются флагом, аккуратно подрубленным и стаченным белошвейкой.
- Прекрасно, конечно, но к чему такой большой...— пожимая плечами, сказала Юлия.
Дмитрий ввернул заносчиво: Таких уж ни у кого не будет.
На это, собственно, он, Аким, и рассчитывал, чтобы всех за пояс заткнуть.
Весь день, не зная отдыха, снует Аким по участку своей скорой походкой: из фургона, поставленного позади конюший, ныряет в полутьму шапитона, в дробный перестук молотков — плотники под началом Краузе заканчивают ложи; оттуда — к фасаду, где обклеивают афишами тесную каморку для матери — кассу. Ничто не ускользает от приметливых глаз Акима.