Утром открытие, а несделанного еще целая прорва. Вот разве только что конюшня его не тревожит. Лошади на самый придирчивый взгляд в довольстве, стоят под теплыми шинельными попонами, ухожены, шерсть так и лоснится, а ведь сколько на них за эти дни бревен да глины перевозили. Оголовье аккуратно развешано на столбах. И все делалось без подсказа, по ее личному разумению.
Как ни занят директор, а все же из его сердца не уходит теплота, какую он испытывает к миловидной наезднице. Нынче спозаранку заметил мальчишку в засаленной поддевке с полной торбой в руках. Смущенно озираясь у входа на конюшню, мальчишка кого-то искал. Никитин окликнул его:
— Ты чего?
— Тетенька за морковью посылала...
Это ко мне, господин Никитин, ко мне,—выглянула из денника улыбающаяся хлопотунья.
Часом позже Аким Александрович увидел: Юлия в старом темно-зеленом халате, надетом поверх салопа, мыла в ведре морковь красными от студеной воды руками. Уважительно подумал: «Опять потратилась на наших коней...»
Она кормила своего любимца Жамиля, шепча ему что-то нежное, а остальные лошади, ожидая очереди, нетерпеливо пофыркивали, переминались с ноги на ногу, постукивали копытами о настил. Никого не обделила. Одной рукой подносит гостинец, а другой оглаживает шею коня, и казалось, у животных играет на губах улыбка.
14
В конце дня Никитин вернулся из редакции — дал объявление в газете об открытии цирка и пригласил репортеров на премьеру. У широких входных дверей, не останавливаясь, поинтересовался:
— Лошадей гоняли?
— Только манеж заправляют,—ответил отец и надсадно закашлялся.
Своим скорым взглядом Аким увидел, как слаженно брат и Вас-Вас в двое грабель ровняют тырсу: смесь опилок, глины и земли — покрытие арены. В нос ударил смолистый запах свежепиленого дерева. Проходя через конюшню, спросил у Юлии строгим топом — почему снаряжает коня сама. «Неужели некому?»
— Да я уже почти управилась, Аким Алексаныч.
Никитин хотел еще что-то сказать, да передумал и вышел во двор.
...Шамиль круто поворачивает шею и глядит, кося синий глаз, как Юлия сильной рукой утягивает на нем подпругу. Ласковый голос безошибочно говорит ему: хозяйка в добром расположении. Издавна Шамиль знает, если надели на него панно — плоское седло для упражнений наездницы,— значит, выведут в манеж. А ;>то радость. Ему, порядком уже застоявшемуся, побегать по кругу одно удовольствие. И к тому же всласть поваляешься, перекатываясь в мягких опилках с боку на бок. Шамиль нетерпеливо переступает и озорно подталкивает хозяйку в плечо, словно бы поторапливая: «Ну скорей! Скорей же!»
Занавес над артистическим выходом еще не повешен, и Юлии, удерживающей Шамиля за недоуздок, виден отсюда, из затененного прохода, гладко причесанный граблями желтый круг, окрапленный веселыми солнечными бликами, тот самый круг, который еще позавчера был неуютным, серым ледяным пятачком.
Юлии хотелось бы самой погонять Шамиля, но придется уступить Зотову — не огорчать же старика. А кроме того, не терпелось поглядеть, как он будет действовать шамбарьером. Управление цирковым конем — штука чрезвычайно тонкая. Ведь роль шамбарьера, этого бича на длинном удилище, примерно та же, что и дирижерской палочки в оркестре. Человеку опытному достаточно беглого взгляда, чтобы определить, насколько ты искусен в этом деле.
Петр, лихо прыгнув с граблями на барьер, озорно крикнул: «Пожалте!» Чернявый губастый Микола услужливо подбежал, чтобы вывести лошадь в манеж, но Юлия вместо того передала ему шамбарьер и тихо приказала: «Василь Василичу», а сама, еле сдерживая рвущегося вперед Шамиля, влекомая им, вбежала в манеж и, как полагается, направила ход коня в правую сторону.
Зотов под ревнивым взглядом Юлии дал Шамилю несколько кругов разминки, а потом послал в галоп... И вдруг лошадь резко повело вбок, она грузно упала на землю, конвульсивно задергав йогами. Нервно всхрапывая, Шамиль, утянутый ремнями, попытался подняться, но копыта, сбивая опилки, разъехались на льду, и он снова повалился, беспомощно мотая головой. Объятое ужасом, животное отчаянно забилось. Быстрее всех пришла в себя Юлия, она подбежала к лошади, ухватила ее за узду и, приговаривая ласковые слова, помогла встать. Гнедой, роняя пену с губ, возбужденно прядает ушами и учащенно дышит. «Ну что ты, мой красавчик, что ты, мой мальчишечка, видишь, я же с тобой...» Наездница похлопывает его по судорожно вздрагивающей груди.
В манеж вбежали Аким и Краузе: «Что случилось?» Впрочем, и без слов ясно: в бурой взрытой тырсе обнажились выщербленные
подковами прогалины льда. Носком сапога Краузе сдвинул опилки и, глядя на скользкую поверхность, покачал головой. Вот незадача, сокрушается Аким Александрович, утром открытие, а как будешь без конных номеров... Лошади — их главный козырь, то, чего не увидишь в балаганах. Надо что-то делать. Он заглянул в растерянное лицо Зотова, потом в посуровевшие глаза Юлии со сдвинутыми у переносья бровями,— нет, они тоже не знают.
- Быть может, это... досками? — Краузе провел тростью, изображая деревянный настил.
- Да вы что! — вскипел Аким.— И так уже прорва досок ушла! — Голос его резок и неуступчив.— Будем скалывать лед.
Дмитрий спросил:
- Как это скалывать?
- Как, как,— гнусавя, передразнил брата Аким.— Обыкновенно.
Всю тырсу по его указанию сгребли на одну половину манежа. Дробно застучали, зацокали железные лопаты, ломы и даже долото в руках у Зотова, мелко выщербляя ледяную поверхность. Работа не ахти как хитра, да уж больно нудная. И когда Аким ушел, увидав, что все идет как надо, на братьев напала беспечная веселость. Расходившийся Петр по-мальчишески озорно повел атаку на брата: колотя лед под углом, он обдавал Митьку потоком осколков и басовито хохотал над своей выдумкой. Но и тот не оставался в долгу... И вот уже братья-резвуны, объединясь и гогоча во все горло, направили «огонь» на визжащую Юлию, на смущенно улыбающегося Краузе, на кого попадя... И вдруг Дмитрий увидел Акима. Он стоит в полутьме прохода и укоризненно глядит на братьев. Манеж притих, как шумный класс при входе учителя. «Вот прокуды! Ни на минуту нельзя оставить. Придется в ущерб делу торчать тут».
Исщербленный лед засыпали слоем песка и обрызгали водой, поручив морозу завершить дело. Через какой-нибудь час манеж покрылся крепкой шершавой коркой наподобие наждачного круга. Теперь нужно опробовать арену, вновь покрытую тырсой. Однако Юлия с удивившей всех решимостью отказалась пустить Жамиля: «Не дело рисковать такой лошадью».
Темномастный Ворон безо всяких помех пробежал несколько кругов быстрой рысью, вальсировал, прыгал через барьер, а под конец Зотов поднял его на свечу, и он прошел полкруга на задних ногах. У Акима Никитина стало спокойней на душе.
Вывеску и оба флага устанавливали уже за полночь, из последних сил, при свете костров на берегу.
15
Мать растормошила Акима, прикорнувшего на сундуке как был, в полушубке, сапогах и шапке, упрятав голову в поднятый воротник. «Пора, сынок, пора!..» Пробудился разом, бодрый и свежий. Разделся по пояс и стал натираться снегом.
- Мог бы, кажется, нонче и без этого,— ворчит мать.— Вот-вот батюшка явятся молебен служить!
И тут Акиму вспомнился вчерашний неприятный разговор с отцом Василием, сурово отвергшим просьбу о молебне: «Театр, равно как и ваше заведение — цирк,— не что иное, как блуд, сиречь — капище сатаны! — Поповские глаза так и сверкали праведным гневом.— А вы комедьянты — служители беса, соблазнители народа. И не пристало духовному лицу давать благословение блуду сему». Сколько ни просил его Аким с наигранным подобострастием, однако склонить на молебен так и не удалось. Повезло, что священник кладбищенской церкви оказался посговорчивей.
...Утро этого незабываемого дня выдалось солнечным и не слишком морозным, по ветреным. И первое, что захотелось Акиму,— взглянуть при свете дня на вывеску и флаги. По его сердцу разлилось необычное волнение: над цирком на фойе голубого неба, шурша и потрескивая, полоскались во всю длину трехцветные флаги. И вывеска на фронтоне, грубо сколоченная из досок, щелястая и аляповатая, представлялась ему замечательно красивой. «Русский цирк братьев Никитиных» — было выведено большими красными буквами по желтому фону. А по краям вывески — две огромные подковы и в них конские головы...