«Скупердяй», «жмот», «выжига»... Каких только слов не наслышался от обоих. У, неблагодарный народец! «Кабы не мое радение, так и по сю пору ходили бы с шарманкой, а теперь каждый— господин директор!» Ну как не понять: нет у них ни родственных связей, ни протекций, ничто не исполнится для них по щучьему веленью. Надеяться можно лишь на свою бережливость... Вот ежели бы привалило вдруг наследство... Фу, что за вздор! От кого наследство? Жениться на богатой уродке? Многие так начинали... Сердце у Акима тоскливо защемило: а Юлия?..
Да пойдет ли она еще за тебя? Может, Петьку выбрала? А может, и повыше метит? Оно конечно, такая жена, как Юлия,— тоже капитал...
Нет, Аким, не об том, не об том должно тебе думать. Думай, как передать братьям свою одержимость. Чтоб они и в самую тяжкую годину не отреклись от мечты — имя Никитиных вознести выше колокольни Ивана Великого.
17
На Юлии тот самый открытый костюм, в котором она выходит на «На-де-шаль». И поза та же — аттитюд на полупальцах. Молоденькие художники, почти мальчики, расположились полукругом, одни за мольбертами, другие с альбомами в руках. Юлии понравилось здесь. По душе ей и вся обстановка студии, как назвали сами художники свою просторную теплую комнату, увитую сочной зеленью плюща.
Растения повсюду — и по стенам, и на подоконниках, и по углам, и свешиваются из плошек, прикрепленных цепочками к потолку. После заснеженной улицы это так необычно. Ей объяснили, что цветник завел еще основатель пензенского художественного училища Кузьма Александрович Макаров, одаренный художник из крепостных. Тот же порядок поддерживается и его преемниками. Вперемежку с зеленью на полукруглых полочках стоят, сияя белизной, гипсы. Юлия, скашивая глаза, разглядывает бюсты каких-то людей далекого прошлого и слепки причудливых узоров.
Она чувствует, как тяжелеет нога, откинутая назад, как затекают руки, держащие на отлете газовый шарф. Однако усилием воли понуждает себя оставаться в неудобной позе. А чтобы отвлечься, вспоминает, с каким шумным радушием встретили ее, густо запорошенную снегом, эти приветливые юноши, будущие художники. «Настоящая Снегурочка!» — веселились они, рассыпая восторги. «Вот бы так и писать!..» И чего, глупая, струхнула, когда Костя просил ее сделать честь, пойти в училище позировать ученикам: «Это совсем недалеко, возле церкви Рождества Христова»...
Натурщица... В ее представлении с этим связано что-то неприличное, постыдное... Они там обнажаются... Фу! Нет, ни за что! И к тому же идти неизвестно куда и неизвестно с кем... Правда, Костю она не раз видела в цирке: во время представления он стоял обычно в боковом проходе, пальто нараспашку, на шее бордо-ни и шарф, в руках огромный альбом. По его словам, он имел сюда свободный доступ «с разрешения господина Никитина, за вывеску, которую написал». Юлия с интересом подмечала, как он, прислонясь плечом к опорному столбу, то и дело вскидывает глаза на нее, когда она танцует на лошади, и торопливыми мелкими взмахами чертит что-то на бумаге.
Ее отказ позировать так огорчил художника, он был так неподдельно смущен, что Юлия, охваченная жалостью, согласилась, тем паче что ее изрядно томило вынужденное бездействие: цирк Никитиных уже шестой день задерживался в Пензе, ожидая ответной депеши о начале работы в другом городе.
Юлия тогда отметила про себя, что юноша скромный, застенчивый и, в общем, очень мил. Сразу видать, из приличной семьи.., И с лица славный. Кожа нежная, девичья, с первым пушком на верхней губе... Вспомнила, как по дороге, когда Костя вел ее под снегопадом глухой улочкой, не обуял ужасный страх. Бранила себя, называла дурой, неужели не хватило соображения попросить Петю или Карла, да, господи, Миколу, наконец, чтобы проводили... Давешние страхи казались ей теперь просто смешными... И одно только смущает: увидят штопку на розовом трико.
Юлия почувствовала, что больше не выдержит, что сейчас опустит онемевшие руки... И в этот самый миг кто-то, нарушив напряженную тишину, объявил перерыв. Юлия сошла с возвышеньица, застланного домотканым ковриком. С любезной предупредительностью ей накинули на обнаженные плечи салоп. Обернулась — Костя. Не терпится увидеть, как она вышла? С любопытством искоса взглядывает на мольберты. Словно угадав желание натурщицы, молодой художник сам повернул к ней лист. Карандашный набросок запечатлел наездницу во весь рост будто бы парящей с раскрытыми крыльями. Юлия перевела взгляд с рисунка на юношу и благодарно улыбнулась. «Восхитительно!» — пролепетала она в смущении и перешла к соседнему мольберту.
Сеанс закончился лишь когда сгустились сумерки. Юлия переоделась. Художники всем скопом, шумно, наперебой просят ее прийти к ним и завтра — они еще не управились... «Под условием,— отвечает она,— если не уедем...».— «Мы вас встретим». Она весело улыбается и согласно кивает. «А в залог костюм свой оставьте...» «Никаких залогов!» — вмешался Костя. Он уже в пальто с бордовым шарфом на шее. Галантно забрал у нее узелок, толчком распахнул дверь и пропустил гостью вперед.
Всю дорогу Костя в восторженных выражениях говорил о своих любимых живописцах и картинах, о колорите и композиции. Слушать его занимательно, хотя и не все понятно. Краузе тоже часто разговаривает с ней об электричестве или о технике, по там она слушает чуть рассеянно, не стремясь понять и запомнить. Чувствовалось, что Карл говорит на выхвалку: ученость показывает. А здесь другое. Костя сам глубоко увлечен. И во-вторых, к художеству у нее давний интерес. Где только встретит — покупает репродукции с картин, лубки, вырезает из журналов. У нее уже порядочно накоплено.
Костя так поглощен предметом своих рассуждений, что совершенно забыл, что она-то не художник, что ей все это внове: названия картин, сюжеты, фамилии мастеров, малопонятные слова «колер», «пленэр» — все перемешалось в ее голове.
И в особенности провожатый оживился, когда стал рассказывать о выставке, которую недавно посетил в столице, гостя у бабушки.
Подробно пересказал содержание живописных работ, останавливался на поразивших его деталях, так что Юлии казалось, будто она воочию видит и Петра Великого, как он допрашивает своего сына, царевича Алексея, и бедного студента в плохонькой одежонке, вконец озябшего, который едет домой на каникулы в порожних крестьянских розвальнях.
Костин голос звенит от волнения, изо рта вылетают клубы морозного пара.
- Или взять,— продолжает он, повернув к ней голову,— Саврасова Алексея Кондратьевича. Вот уж талант так талант. До его полотна «Грачи прилетели» в русской пейзажной живописи, смею вас уверить, ничего подобного не было. Не было ни по содержанию, ни по колориту. И прежде всего не было — по глубине... «Грачи прилетели» — это, Юлия Михайловна, шедевр. «Грачи» внесли в пейзаж небывалую дотоле поэзию. В картине все просто, все бесхитростно, и вместе с тем какая мощь! Боже ты мой, как славно! А ведь казалось бы, ну что особенного... ну, березка на первом плане, старая березка, уже согнутая жизнью, с пеньком-обглодышем. А рядом еще березки, но уже молоденькие. Как символ продолжающейся жизни. И на всех грачи, темными, очень живописными пятнами... Представьте себе: грачи, эти вечные странники... («Вроде нас»,—подумала Юлия) только что вернулись с юга. Там было много солнца, много пищи, а вот поди ж, вернулись... И куда? К снегу. Да потому что тут они дома, тут родились, тут родные места... Грачи расселяются в своих старых гнездах. А может, вьют новые. Но суть не в этом. Суть в настроении. Вы стоите, смотрите, и чем-то родным, близким веет на вас... так и накатит, и даже сердце защемит. У этой картины есть... Как бы это выразить? Есть душа. Я так скажу: у Саврасова на полотне все к месту и все призвано создавать настроение... Старая шатровая колоколенка, серые заборы, серые покосившиеся сараи и первая проталина, первая лужа в снегу, таком живом, ноздрястом... Вы даже вроде бы вдыхаете запахи весны...— Костя снова повернул к ней лицо, и Юлия увидела в его темных глазах влажное поблескивание,— Да вы, положим, и сами знаете, как по-особенному пахнет воздух ранней весной...